Представления норманнов о духах
Лекции.ИНФО


Представления норманнов о духах



 

Кроме собственно богов, азов, саги упоминают еще множество низших духов, феттиров (домовых) и фильгьяров[11]. Они были духами‑хранителями всей страны, области или отдельных лиц. У всякого был свой дух‑хранитель, который, как думали, иногда показывался другим людям во сне; такое явление всегда предвещало в будущем какие‑нибудь события. В саге об Эрваре‑Одде рассказывается, как один из его родственников видел во сне огромного белого медведя, который кружил около острова, к которому они пристали; этот сон был истолкован так, что белый медведь был духом‑хранителем Эрвара.

Такие рассказы о сновидениях встречаются часто; один из наиболее интересных, к которому мы еще возвратимся впоследствии, находится в саге о Гуннлауге‑Ормстунге.

 

Торстейн, сын могущественного вождя Эгиля Скаллагримссона, рассказывает гостившему у него приятелю Барту следующий сон: «Снилось мне, что я был дома на Борге; я сидел перед дверью и смотрел вверх на дома; на коньке я увидел чудного лебедя, который, как мне казалось, принадлежал мне и который мне очень нравился. Вдруг со скалы спустился большой орел, сел рядом с лебедем и начал ласкаться к нему; и лебедю нравилось это, как мне казалось; я рассмотрел орла, он был черноглазый и имел железные когти и, как мне казалось, был молодец‑птица. После этого я заметил второго, летевшего с юга; он спустился на Борг, сел на крышу к лебедю и хотел также его приласкать; это был тоже большой орел. Но сейчас же, как грезилось мне, первый орел замахнулся своим крылом на второго, и они дрались долго и яростно, и я видел, как оба они истекали кровью; наконец оба они свалились с дома, каждый на свою сторону, и оба были мертвы; лебедь остался один и был очень опечален. Затем прилетел с запада сокол, сел рядом с лебедем и очень дружески обходился с ним; потом обе они улетели в том направлении, откуда прилетел сокол; тогда я проснулся. Этот сон большого значения не имеет и указывает лишь на ветры, что дуют из тех стран, откуда прилетели орлы». Однако Барт заметил: «Мое мнение другое: эти птицы должны быть духами‑хранителями великих мужей». Затем он объяснил, что, по его мнению, должен означать этот сон (см. ниже).

 

Далее, норманны представляли себе, что феттиров и фильгьяров можно испугать головами с раскрытым ртом и, разумеется, разогнать, таким образом, духов‑хранителей страны почиталось за большое несчастье.

На первом альтинге (т. е. на первом заседании законодательного и судебного собрания) в 928 г. был издан закон, чтобы всякий, кто причаливал где‑либо к берегу, если на его форштевне находилось изображение головы с раскрытым ртом, должен был, прежде чем высадиться, снять это изображение. Поэтому не было ничего хуже того кощунства и глубже той обиды, какую можно было нанести человеку, обратив на него «кол зависти» (Neidstange), т. е. воткнув в землю кол с лошадиной головой и раскрытым ртом, обращенной на его двор.

 

Как надо при этом поступать, говорится во многих сагах (напр., в саге о Ватнсдале и в саге об Эгиде Скаллагримссоне) и особенно подробно в том месте, где Эгиль Скаллагримссон направляет «кол ненависти» против Эриха Блютакса и королевы Гунгильды; когда все было готово, Эгиль высадился на острове, взял в руки ореховую палку и поднялся на хребет гор, обращенных к стране. Здесь насадил он на кол лошадиную голову и после обычного приспособления сказал: «Здесь я ставлю кол зависти и обращаю зависть на короля Эриха и королеву Гунгильду (при этом он повернул лошадиную голову на страну) и обращаю против всех ветров страны, которые основались и живут в стране, чтобы они всегда блуждали и не находили бы себе постоянного места, пока они не прогонят из страны короля Эриха с королевой Гунгильдой». И он воткнул кол в расщелину скалы и вырезал на нем руны, заключавшие в себе это заклинание.

 

В числе «злых существ» норманны различали много видов; однако никого из них не принимали за демонов в собственном смысле, которые ищут людей, чтобы принести им вред. Это, по‑видимому, не совсем настоящие духи; в битве с ними человек может победить их, даже убить. Это относится ко всяким привидениям, великанам, гигантам (Trollen) и призракам. Борьба великанов с азами достаточно известна из эдд; в сагах они почти не играют никакой роли; только о некоторых замечательных фигурах, напр., штеркоддерах, в сагах рассказывается, что они принадлежали к породе великанов; однако хотя они и были больше и сильнее обыкновенных людей, но все‑таки были смертны; они могли пасть от меча.

 

Рис. 15. Кол зависти (Neidstange) (из «Gudrunlied»)

 

То же самое относится к троллям, которые часто фигурируют в сагах, но лишь в наиболее фантастических, напр., в саге об Эрваре‑Одде. Эти тролли, или великаны, как они иногда называются, живут в своей собственной стране, лежащей к северу, и не смешиваются с людьми; лишь в исключительных случаях, как, напр., в саге о Греттире, они называются обитателями пещер в пустынных местностях Исландии. Но они, собственно, не духи; так, напр., вполне ясно говорится, как Греттир в своей битве с троллем распорол последнему живот; внутренности его выпали и были унесены вниз горным потоком, так что тот, кто ожидал Греттира внизу, думал, что он убит. Достойно также внимания, что все эти тролли и великаны постоянно изображаются в то же время и чародеями[12]. Но волшебство есть такая сила, которая больше, чем та, какой они обладают. Поэтому троллей нелегко было победить без волшебства; Эрвар‑Одд мог ослепить волшебницу Гнейп только при помощи стрел Гузы, т. е. стрел, заколдованных финским конунгом Гузой, которые сами собой возвращались на тетиву.

Выходцы с того света и призраки играют в сагах весьма важную роль; самые различные мотивы заставляют человека делаться привидением. Если разделить привидения по поводам их появления, то по меньшей мере можно насчитать 5 таких классов, а весьма вероятно и больше. Некоторые показываются только потому, что их наследники мучат их каким‑либо способом, но как только это прекращается, так привидения тотчас же исчезают. Так, напр., в саге о людях из Лаксдаля говорится:

 

«Раз ночью девушка Гердис видела во сне, что к ней пришла женщина в полотняном плаще и сурового вида и обратилась к ней со словами: „Скажи своей бабушке, я не могу выносить, что она каждую ночь так нападает на меня и проливает надо мной столько горячих слез, что я от этого начинаю совершенно сгорать. Я говорю это тебе, потому что тебя я могу лучше переносить, хотя и в тебе есть нечто чудесное; но от тебя я все‑таки могла бы добиться чего‑нибудь, если бы мне не мешала Гудруна “. После этого Гердис проснулась и рассказала Гудруне свой сон: Гудруна увидела в нем добрый знак. На следующее утро она велела вынуть в церкви из пола несколько досок в том месте, где она молилась, стоя на коленях, и затем копать под ними землю; там нашли несколько отвратительного вида синих костей, крюк и волшебный жезл, из чего можно было заключить, что здесь была похоронена вала, или языческая волшебница; кости были отнесены дальше в такое место, куда всего меньше мог зайти человек. Таким способом вала, по‑видимому, нашла себе покой».

 

В других случаях привидения показываются как предзнаменования, чтобы объявить живущему какое‑нибудь печальное событие: его кончину или нечто подобное.

 

Когда Торкель, муж Гудруны, утонул со своими воинами, Гудруна, ничего о том не знавшая, вечером пошла по обыкновению в церковь. Там показалось ей, что Торкель и другие воины стоят перед церковью; она могла видеть, как вода стекала с их платья. Она не говорила с ними, но вошла в церковь и оставалась там, сколько ей хотелось, потом вернулась домой, думая, что Торкель пришел туда со своими воинами; но когда она вошла, то там никого не было. Тогда она стала размышлять обо всем этом явлении. Только на следующий день Гудруна узнала, что они утонули. О подобном случае, где покойники являются к оставшимся после них, рассказывается также и в саге о Торфине Карлсефни.

 

Показываются еще и такие покойники, кто не успел при жизни исполнить свой особый долг, напр., выполнить последнюю волю умершего. Они не знают покоя, пока не заставят живущих, посылая на них разные несчастья, выполнить то, чего не успели сделать сами.

Замечательный рассказ в этом роде мы находим в саге Эйрбиггья[13]. Она интересна еще и по описанию в ней того, как прогоняют пришельцев с того света; поэтому мы рассмотрим ее несколько подробнее.

 

Торгунна, богатая женщина с Южных островов, долго жила на хуторе Фрода у Тородда Бонда. Она захворала и умерла, поделив все свое имущество. Между прочим, она велела сжечь свою постель вместе с пологом. Однако этого не сделали, так как ее постель была очень дорога. Тогда начали происходить страшные явления: люди из этого дома один за другим сходили с ума и умирали; кроме того, появилась болезнь, от которой тоже многие умерли; но с каждым умершим нечистая сила становилась все злее, ибо все умершие делались привидениями. Из 30 лиц, живших в доме, умерло 18, и наконец дело дошло до того, что оставшиеся в живых должны были покинуть те комнаты, где призраки умерших каждый день являлись у огня. Сын Тородда Кьяртан отправился к своему дяде Снорри Годи[14]за советом о том, что делать с такими чудесами. Годи посоветовал сжечь постель Торгунны, а на призраков пожаловаться дверному суду (т. е. такому суду, который заседал в дверях). Кроме того, он послал вместе с ним одного священника, который должен был совершить там богослужение. Кьяртан и священник взяли с собой много людей и вечером прибыли в Фроду к тому времени, когда зажигался огонь.

Далее в саге говорится: «Хозяйка Турида захворала той же болезнью, от которой померли другие. Кьяртан тотчас же вошел и увидел, что Тородд, как и раньше, сидит уже у огня вместе с другими призраками. Он взял постель Торгунны, подошел к огню, взял уголь, вышел с ним и сжег всю постель Торгунны. После этого Кьяртан вызвал на суд Торира Видлега (одного из являвшихся мертвецов), а Горд Киса вызвал Тородда Бонда за то, что они являлись в дом без разрешения и приносили вред здоровью и жизни людей. Все, кто сидел у огня, были привлечены к суду. Затем был назначен дверной суд, и дело разбиралось совершенно так, как на тише; были опрошены свидетели и произнесен приговор. Когда приговор суда был произнесен над Ториром Видлегом, он поднялся и сказал: „Я сидел, пока я мог сидеть здесь затем он вышел через другую дверь, где не заседал суд. Затем был произнесен приговор над пастухом, и как только он выслушал его, тот встал и сказал: „Я должен удалиться, хотя это должно было бы случиться раньше“. Когда Торгунна услыхала свой приговор, она встала и сказала: „Я оставалась здесь, пока могла“. Так поступали с каждым по очереди, и когда они выслушивали свой приговор, то вставали, говорили что‑нибудь и удалялись, заявляя, что делают это с неудовольствием. Наконец очередь дошла до Тородда Бонда; он поднялся и сказал: „Теперь здесь уж нет больше покоя, пустите же нас, мы все улетим /“ – и с этими словами он вышел вон. После этого Кьяртан вошел туда со всеми людьми: священник обнес святую воду и святыню (реликвию) по всему дому и потом совершил мессу со всею торжественностью. С тех пор исчезли на Фроде всякие привидения».

 

Этот рассказ особенно интересен тем, что выходцы с того света подчиняются законам живых людей; они уступают, если того требует закон, но уступают неохотно, так как им было хорошо у огня; таким образом, они во всех отношениях родственны людям; не подлежит никакому сомнению, что изгнание призраков посредством дверного суда есть обычай чисто языческий. В саге даже прямо говорится, что «язычество лишь немного сократилось, хотя люди крестились и по имени сделались христианами». Решительный совет дает языческий жрец Снорри, а священник, очевидно, не играет никакой роли до тех пор, пока не прогнали призраков. На этом основании, весьма вероятно, что здесь мы имеем начало тех особенных процессов, которые потом практиковались у христиан против полевых мышей, майских жуков и т. п. нечисти.

Призраки, о которых мы до сих пор говорили, могут считаться добрыми, так как они являлись не за тем, чтобы приносить людям несчастье, но, кроме того, в числе привидений были также и злые существа. Они частию блуждали свободно, частию были прикреплены к месту. Первые суть души злых людей, которые не могут найти себе покоя в могиле, но постоянно возвращаются из нее, чтобы причинять новые неприятности людям. Вторые – души скупых, которые взяли с собой в могилу свое богатство и стерегут, чтобы никто не похитил его. Оба рода призраков имеют с первыми то сходство, что они удивительно живучи: их можно убить еще один раз, но после этого необходимо принимать особые меры, если хотят сделать их навсегда безвредными.

Рассказы об этом часто встречаются в сагах. Так как победоносные битвы с призраками требовали мужества, силы и крепости, то подобные битвы служили украшением жизни величайших и сильнейших героев. Особенно сага о Греттире Сильном богата такими подвигами, так как он считался одним из храбрейших людей, когда‑либо живших в Исландии. Чтобы лучше обрисовать это суеверие, мы возьмем один пример из этой саги.

 

В местности Торгальсштад завелась нечистая сила, действие которой распространялось преимущественно на скот. Крестьянин искал такого пастуха, который мог бы прогнать ее; наконец он нашел такого человека, Глама, который брался покончить с призраком. Глам рисуется коренастым, дюжим парнем, чрезвычайно видным из себя, с большими голубыми глазами и серыми, как у волка, волосами. Крестьянин обрадовался, найдя его, но другим он не понравился. Он никогда не ходил в церковь, никогда не пел и не верил в Бога; он был нелюдим и строптив, и все возненавидели его. В ночь под Рождество он оставался на дворе, а наутро нашли его труп, причем ясно было видно, что между Гламом и призраком происходила жаркая битва; но Глам, должно быть, остался победителем, ибо прежний призрак никогда уж более не возвращался. Но дело приняло теперь еще худший оборот, так как Глам сам сделался привидением и стал вредить не только скоту, но и людям. «Кто видел его, делался слабоумным, а другие же совершенно теряли рассудок». Он начал даже разрушать дворы, ломать дома и вообще приносил много вреда. Как только узнал о том Греттир, то отправился в Торгальсштад, чтобы вступить в битву с привидением. Глам явился ночью как раз в ту комнату, где спал Греттир, и схватил его; между ними завязалась ужасная борьба. «Балки вылетели, и все рушилось, что только попадалось им на пути». Наконец развалился весь дом, и они продолжали бой на улице; Греттир упал на Глама. Когда Глам упал, то облака закрыли луну, и он в упор взглянул на Греттира. Греттир сам говорил потом, что это был единственный взгляд, который вселил в него страх: он сразу почувствовал упадок сил, сколько от утомления, столько и от того, что видел, как страшно вращал Глам своими глазами. Греттир не мог даже извлечь меч и находился как бы между небом и преисподней. Но злоба Глама была гораздо больше, чем у других призраков, и он заговорил: «Тебе, Греттир, стоило больших трудов встретиться со мной, не удивляйся же, если от меня достанется тебе небольшая польза… До сих пор ты стяжал себе славу своими подвигами, но отныне ты найдешь в них только беспокойство и смертельное поражение; самое большее, что ты совершишь, принесет тебе несчастье. Ты не найдешь себе покоя и будешь жить в одиночестве; я кладу на тебя проклятие, и пусть эти мои глаза всегда стоят перед тобой; пусть будет тебе невыносимо оставаться наедине, и это будет твоей смертью». Как только призрак проговорил это, к Греттиру снова вернулись его силы, он выхватил меч, отсек ему голову и приложил ее к его задней части. Затем сжег весь труп Глама, собрал золу в кожаный мешок и зарыл ее вдали от лугов и дорог.

 

Чтобы действительно убить привидение, необходимо, как рассказывается здесь, отсечь ему голову, приложить к задней части тела и затем сжечь весь труп. Точно так же поступали и с дравгарами13, с которыми смельчаки вступали в бой, чтобы захватить сокровища из могильных склепов. Так, напр., в саге о Хромунде Грипсоне описывается бой с дравгаром Траином – бой, очень сходный с боем Греттира и Глама и окончившийся тем, что Ромунд отсек призраку голову и сжег его труп.

Мы рассмотрели теперь по крайней мере важнейшие группы сверхъестественных существ, в которых верили языческие норманны. За исключением фильгьяров, бывших, по‑видимому, настоящими духами, все остальные существа отличаются от людей только своей крепостью и большим волшебным искусством. Их можно было победить оружием; они повинуются законам; их власть простирается, следовательно, ненамного дальше, чем власть обыкновенных людей. Если сравнить описание троллей, великанов и привидений в сагах с описанием демонов у халдеев, то ясно выступает разница между теми и другими, даже если и приписать живости восточной фантазии большую часть страшного характера халдейских демонов. [15]

Образы северных привидений никак нельзя признать за демонов; они являются человеку только в исключительных случаях, и их можно быстро прогнать тем или другим способом. Магические действия, употребляемые для их изгнания, как мы уже видели, очень немногочисленны. Ниже мы, между прочим, увидим, что норманны знали множество магических операций и применяли их на практике при самых разнообразных случаях в жизни; но это волшебство не состоит ни в какой связи с призраками. Так как они не были демонами, т. е. первопричиной всего злого, то магия норманнов и не имела своей задачей заклинание демонов. Теперь же мы исследуем, какую цель преследовала северная магия и в каком виде норманны представляли себе действие этой магии.

 

Руны и волшебные заклинания

 

Норманны знали четыре различных метода волшебства: руны, т. е. вырезанные волшебные знаки; волшебные заговоры, т. е. песни или волшебные формулы, которые словесно произносились; волшебные напитки и тому подобные магические составы; и, наконец, самый сильный и страшный, но менее всего одобряемый способ «зейд» – магическое действие, состоящее из волшебных песен, вероятно в соединении с другими, неизвестными нам операциями. Самыми распространенными и наиболее употребительными методами были два первых; мы прежде всего и рассмотрим, как пользовались ими волшебники.

 

Рис. 16. Руны, высеченные на камне

 

Руны и волшебные заклинания (на севере называемые гальдарами) изобретены Одином. В Гавамале (из древнейшей эдды) говорится:

 

Руны найдешь ты, жезлы расписные

Полные силы, силы целебной,

Что были раскрашены князем певцов.

Их сделали мощные боги.

 

Для чего следовало пользоваться этими рунами, объясняется в другом месте эдды, в Сигрдрифумале, где Сигрдрифа учит Сигурда Шафнерсбана применять их на практике.

 

Узнай руны победы, коль хочешь побед:

Вырежь их ты на ручке меча,

На его лезвии, на блестящем конце;

Сделав так, скажи два раза: Тьир.

Узнай руны питья, да твою слепоту

Не обманет чужая жена;

Их нарежь на рогу и на тыле руки

И старательно ноготь отметь.

Чашу ты осени. – Чтобы вред отвратить,

Ты в хмельное питье брось чеснок,

И тогда не страшись, если вредное что

Ворог твой подмешает в твой мед.

Руны уз ты узнай: если хочешь жену

От плода ее ты освободить,

То на сгибах руки ты целебный ей знак

Начерти, – и тому, кто при ней.

 

Руны волн ты узнай, если хочешь сберечь

Ты коней‑паруса на морях.

На руле и на веслах их выжги огнем

Или вырежь те руны; тогда –

Пусть грохочет прибой, пусть чернеют валы,–

Ты воротишься с моря здоров.

Руны древ ты узнай, коль врачом хочешь быть

И познать исцеление ран;

На березе ты их начерти на лесной,

Что к востоку склоняет листву.

Руны слова узнай, чтоб за скорую речь

Не пролил бы твой враг твою кровь.

Чтобы слово твое было твердо всегда,

Словно прочно сплетенная ткань,

Когда родичи все соберутся на тинг,

Чтоб вершить на нем праведный суд.

Руны мысли узнай – и тогда все мечи

Одолеешь ты шуткой одной.

 

 

Рис. 17. «Пусть грохочет прибой, пусть чернеют валы» (из «Gudrunlied»)

 

Таким образом, в жизни почти не было таких обстоятельств, когда бы нельзя было помочь самому себе или другим, прибегнув к такого рода волшебству. То же самое относится и к волшебным формулам, происходящим также от Одина. Из подробного описания их в Гавамале я избираю наиболее интересные и понятные стихи:

 

Знаю много я слов: их не знает никто

Из людей, ни жена короля.

Слово первое: помощь – и может помочь

Против горя, болезни, нужды;

И второе я знаю – оно для людей,

Обладающих званьем врача.

Знаю третье на случай, коль надо отнять

Чародействами силу врагов:

Я их сталь затуплю, и не будет их меч

Ничего ни рубить, ни колоть.

И четвертое знаю, когда по рукам

И ногам меня свяжет мой враг,

Я то слово скажу, – и спадут кандалы,

И наручники тоже спадут.

И седьмое я знаю, когда я гляжу,

Как над пиршеством крыша горит;

Пусть широко горит, – я пожар удержу,

Ибо знаю такой заговор.

Я девятое знаю, когда в том нужда,

Чтоб корабль свой на море спасти;

Заклинаю я ветры тогда и валы

И баюкаю песнью волну.

И десятое знаю, когда над землей

Вереницею ведьмы летят;

Я могу сделать так, что они повернут

В дом, который от них не закрыт.

И шестнадцатое слово знаю, – к тому,

Чтобы скромной девицы любовь

Получить; белорукой глаза отведу

И все чувства ее изменю.

 

Из всего этого мы видим, что именно достигается путем этих волшебных знаков и изречений. Теперь мы рассмотрим, что известно из саг относительно их практического применения. К сожалению, мы не можем узнать многого. В сагах довольно часто идет речь о волшебстве, но очень редко о том, как оно совершалось, какие употреблялись при этом способы, и еще реже встречаются точные указания на отдельные подробности. Тем не менее в нашем распоряжении имеется достаточно указаний, чтобы составить себе на это довольно вероятный взгляд.

Одни только руны применялись редко.

 

В саге о Торстейне Викингссоне рассказывается, как королевская дочь Олеф была вынуждена изменить свое решение благодаря тому, что в решительную минуту ей на колени бросили кусок дерева с написанными на нем рунами. Но о самой надписи ничего не говорится. Не больше мы узнаем и из саги об Эгиле Скаллагримссоне, где говорится во многих местах о применении рун. Во время своих странствований Эгиль зашел к одному крестьянину, у которого была больна дочь. Против болезни были применены руны; сын одного из соседей вырезал их, но после этого больной сделалось еще хуже. Эгиль осмотрел ее постель и нашел рыбью кость с рунами, которые он прочел. Он соскоблил их, сжег стружки и вырезал новые руны, которые и положил больной под подушку. Тогда она очнулась, как бы ото сна, и сказала, что теперь ей лучше, хотя она и чувствует еще упадок сил. Эгиль сказал, что раньше были вырезаны ложные руны, которые и послужили причиной ее болезни. Таким образом, было крайне рискованно заниматься этим делом человеку, не умеющему применять это искусство на пользу других.

 

Между прочим, весьма вероятно, что волшебные руны были те же обыкновенные, но применялись в крайне запутанных и искаженных формах. В саге о Вёльзунгах говорится об одном волшебном напитке.

 

Внутри рога наложены были различные палки

С красной резьбой; их значения понять я не мог.

Там же был ядовитый, длинный червь из Гаддингса,

Неразрезанные колосья и стебли

И потроха разных животных.

 

Часто руны употреблялись в связи с волшебными заговорами. В саге об Эгиле Скаллагримссоне имеется указание, дающее по этому поводу очень хорошее объяснение. Во время пира у Барда, где присутствовали король Эрих и королева Гунгильда, королева и Бард намешали в напиток разного зелья и приказали подать рог Эгилю. «Тогда Эгиль схватил свой нож, уколол им себе руку, взял рог, вырезал на нем руны и выкрасил их своей кровью; при этом он пел:

 

Руны нарезал на роге я;

окрашены кровью те руны.

Слово такое я выбрал

для рога свирепого зверя:

Из налитого питья

Я пью, сколько сам пожелаю.

Лишь для того, чтоб узнать.

Здорово ли пиво мне будет.

 

Рог разбился, и напиток вылился на солому.

Этот рассказ замечателен тем, что дает более подробное описание. Эгиль вырезает руны и затем говорит, что в то же время надо произнести над рогом некоторые «слова».

 

Рис. 18. Различные виды рун

 

Следовательно, одни руны не могут произвести желаемого действия. Однако, по‑видимому, волшебные слова не произносятся: как только он кончает свою речь, так тотчас совершается то, чего он ожидал: напиток оказывается подмешанным, что и доказывается тем, что рог разбивается. Почему же этого не случилось прежде, когда были вырезаны руны, если волшебная формула, которая еще только ожидалась, оказалась излишней? Весь рассказ кажется довольно бессмысленным, если не признавать самих слов Эгиля за волшебную формулу. И мне кажется, что для этого нет никаких препятствий; последние строки стихотворения являются фактически косвенным обращением к напитку с требованием выказать свой истинный состав. В таком практическом воздействии на мертвую природу, принимая ее за живое существо, и состоят постоянно заклинания. Можно возразить, что в этих словах не содержится никакой волшебной силы; но на это можно заметить, что волшебная сила этого заклинания, во всяком случае, так же велика, как и в чисто повествовательных изображениях демонов и болезней у халдеев; а между тем эти описания употреблялись на деле в качестве волшебных заклинаний.

В одном отрывке из саги о Кетиле Тенге почти совершенно ясно говорится, что волшебные заклинания норманнов действительно состояли из таких обращений к безжизненным предметам в поэтической форме. Кетиль был вызван на поединок Фрамаром, королем викингов, получившим от самого Одина такой дар, что никакая сталь не могла его уязвить. Меч, служивший Кетилю, назывался Драгвендиль. В саге говорится следующее:

 

«Первый удар был за вызванным. Кетиль ударил Фрамара в плечо, но он при ударе стоял спокойно; меч не ранил его, однако он покачнулся от мощного удара. Кетиль ударил Фрамара по другому плечу, но меч опять не ранил его. Тогда Кетиль запел:

 

Ах ты, ленивый Драгвендиль! Нашел ты на теле

Злой заговор и не можешь его укусить.

Думал ли я, чтоб твое острие понапрасну рубило

По ядовитым плечам, словно Один тебя затупил.

 

И далее он пел:

 

Что ж ты Драгвендиль! Каким ты сделался сонным!

Я все рублю, а ты все лениво кусаешь.

Иль ты не хочешь уж драться? Раньше ты не боялся

Звона мечей, когда мы с великанами бились.

 

Запел и Фрамар:

 

У старика затряслась борода; меч ему изменяет.

Сталь он на битву зовет, а, девичий отец, сам он трусит.

Если б и меч был остер, чтобы ранить могучих героев,

Храбрость нужна, а ее‑то ему не хватает.

 

А Кетиль пел:

 

Нет, не дразни ты меня! Не ленивому трусу

Было меня вызывать на смертельную битву.

Ну же, Драгвендиль, руби, или вовсе разбейся!

Нам неудача, но не до трех же раз будет несчастье.

 

И продолжал петь:

 

Девы отец не отчаялся,лишь излечился б Драгвендиль,

Да я наверное знаю: три раза он не изменит.

 

Тогда он перевернул в руке меч другим лезвием книзу. Фрамар спокойно стоял, когда меч ударил его по плечу и остановился только на бедре, отсекши одну сторону тела. Так умер Фрамар».

 

Едва ли нужны еще более ясные указания, что Кетиль своей песней побуждает свой меч рубить, и Фрамар прямо говорит о Кетиле, что он возбуждает свою сталь к битве. Так как его обращение к мечу на самом деле принесло тот желаемый результат, что он ранил заколдованного Фрамара, то песню Кетиля надо признать за настоящее волшебное заклинание, иначе весь рассказ был бы совершенно непонятен. После этого кажется несомненным, что волшебные заклинания, гальдары вообще, не состояли из строго определенных формул, что это были скорее поэтические воззвания к безжизненным предметам, обусловленные данным положением вещей. Даже и в тех случаях, когда мы имеем дело с волшебными заклинаниями, носившими характер установленных формул, и тогда эти заклинания обращаются к самим вещам. Во всяком случае в них нет и намека на то, чтобы они были заклинаниями духов. В саге о Ньяле имеется такое заклинание.

 

Сван на Бьерисфиорде хочет защищать одного человека от его врагов, которые ищут его. С этой целью он выходит вместе с ним, становится перед домом, накрывает голову козьей шкурой и говорит: «Да будет туман, страх и великие чудеса для всех тех, кто ищет тебя!» Вслед за этим сделался такой густой туман и такая тьма, что враги заблудились и должны были отказаться от исполнения своих замыслов.

 

Особый интерес представляют два древнегерманских, так называемых мерзебургских, волшебных заговора, относящихся к IX веку, так как они совершенно не носят на себе отпечатка воззваний или заклинаний, хотя и называют по имени многих богов. Первое употреблялось для освобождения пленника от оков:

 

Сели сначала кругом девы битвы,

Одни вяжут оковы, другие отводят врага,

Иные ломают на голенях у… оковы;

Сбрось оковы, уходи от врага!

 

Второе, очевидно, относилось к исцелению лошади, сломавшей себе ногу.

 

Фол и Водан пошли в лес;

Там у бальдерова коня была сломана нога,

Заговорила ее Зингунда, сестра ее Зунна,

Заговорила ее Фруа, сестра ее Фолла,

Заговорил ее Водан, так как он это умеет.

На сломанную кость, на кровь, на члены –

С костью кость, с кровью кровь,

С членом член, склейтесь, как прежде.

 

Прямое приказание, которым оканчиваются обе эти формулы, не оставляет уже никаких сомнений в том, что руны и волшебные формулы адресовались не духам, а природе самих вещей.

Дальнейшее доказательство этого можно видеть в том, что на севере не было разделения черной и белой магии. Волшебство было хорошо, если оно было направлено на пользу, и дурно, если оно имело в виду принести вред; но не существует указания на то, чтобы какая‑нибудь форма волшебства сама по себе считалась хорошей или дурной. Но такое разделение должно было появиться, коль скоро предполагалось бы, что один вид волшебства приводится в действие с помощью добрых духов или богов, другой же – с помощью демонов. Всякое волшебство одинаково законно, и употребление его не лишает человека уважения, если только он им не пользуется с мошеннической целью. Да и в этом случае не средство, а только результат считается позорным. А так как, следовательно, вообще не существует магии, которая бы сама по себе была хороша и дурна, то едва ли можно допустить, чтобы магическая сила основывалась на заклинании духов. Отсюда объясняется та особенность, что норманны не боялись волшебства. Хотя Кетиль знал, что Фрамар был неуязвим, однако он спокойно шел на него. Это бы можно было объяснить тем, что и сам Кетиль не был несведущ в деле волшебства; но подобные вещи часто рассказываются и в таких случаях, когда речь идет о людях, совершенно незнакомых с волшебством. В саге о Ватнсдале Ингемунд и его сыновья преодолевают множество чародеев своей мудростью, а в саге о Хромунде Грипсоне рассказывается, как волшебство может быть побеждено мужеством. Все это было бы немыслимо, если бы волшебники были в союзе с духами более сильными, чем человек, так как эти духи могли бы их защитить. Напротив, все это становится совершенно понятным, если магия состоит только в воздействии слова на вещь, так как в таком случае всякое новое положение вещей требует и нового волшебства. Если человек, сведущий в волшебстве, ожидает нападения с мечом, то он делает его тупым; но если противник отбивается другим мечом или дубиной, то волшебник погибает, если у него нет времени, чтобы принять меры и против нового оружия. А это, судя по рассказам саг, удается ему редко. Таким образом, изложенный здесь взгляд на сущность волшебства, по‑видимому, вполне согласуется с действительностью.

 

Магические операции и зейд

 

Кроме рун и волшебных заговоров у норманнов были еще и другие магические операции и зейд (заклятие). О волшебных кушаньях и напитках говорится в саге о Вёльзунгах. Гутторм настроен был на убийство Сигурда кушаньем, состоящим из смеси не особенно привлекательной:

 

Они зажарили рыбу древесную[16], взяли падаль червя,

Гутшорму несколько золота дали,

Положили в пиво волчьего мяса

И много других заколдованных вещей.

 

Также Гудруна забывает свои заботы и печали после убийства Сигурда, выпив напиток, приготовленный по следующему рецепту:

 

Много вредных вещей было в сыпано в пиво:

Листья деревьев, жженные желуди бука,

И потроха разварные, и сажа печная, а также

Печень свиная, что ненависть так утоляет.

 

Одна удивительная магическая операция передана в рассказе о Кормаке. Этого великого скальда и его возлюбленную Стенгерду разъединял зейд, так что они не могли вступить в брак. Стенгерда вышла замуж за Торвальда Тинтена; это послужило причиной большого неудовольствия между Кормаком и Торвальдом, а также братом последнего Торвардом. Оно кончилось тем. что Кормак и Торвард вызвали друг друга на поединок. И вот Кормаку рассказали, что едва ли поединок будет вполне честный, так как Торвард будет действовать волшебными средствами, а следовательно, чтобы не быть побежденным, и Кормаку придется сделать то же. Поэтому он отправился к ворожее Тордисе, которая обещала помочь ему и оставила его ночевать. Далее в саге рассказывается: «Когда он проснулся, то заметил, что что‑то ощупью двигается около его изголовья. Он спросил: кто это? Тогда посетитель направился к двери; Кормак последовал за ним и увидел, что это была Тордиса; она пришла к тому месту, где они должны были сойтись на поединок; под плащом она держала гуся. Кормак спросил, что это значит. Она бросила гуся и сказала: „Отчего ты не можешь быть спокойным?“ Тогда Кормак опять лег, но внимательно наблюдал за ней; она приходила три раза, и он каждый раз наблюдал за ее действиями. Когда Кормак вышел в третий раз, она заколола двух гусей, собрала кровь в чашку; затем она схватила и третьего гуся и хотела заколоть его. Тут Кормак спросил: „Что это ты делаешь, матушка?“ – „Кажется, – ответила она, – что невозможно помочь тебе; я могла бы теперь уничтожить то волшебство, которое лежит на тебе и на Стенгерде, и вы могли бы бороться с ним, если б я заколола этого третьего гуся так, чтобы никто об этом не знал“. Но Кормак сказал, что не верит этому искусству». Однако сомнительно, чтобы эти слова Кормака заслуживали доверия, если припомнить, зачем он пришел к ворожее. Тем не менее весь рассказ интересен тем, что показывает нам вполне мистическую магическую операцию, в которой было бы трудно найти какой‑либо смысл.

 

Рис. 19. Гудруна, выпивающая волшебный напиток (из «Gudrunlied»)

 









Читайте также:

Последнее изменение этой страницы: 2016-03-17; Просмотров: 73;


lektsia.info 2017 год. Все права принадлежат их авторам! Главная