Как психоанализ потерял своего «отца»
Лекции.ИНФО


Как психоанализ потерял своего «отца»



 

Последние дни жизни Зигмунда Фрейда были настоящим мучением. Безжалостный рак челюсти и двадцать три операции сделали его лицо асимметричным и болезненным. Прием пищи был едва возможен. На близком расстоянии от отца психоанализа исходил запах разлагающейся плоти, потому что все больше кожных и костных тканей отмирало и отторгалось. Даже его верная собака чау-чау Люн этого больше не выдерживала: если ее приносили в комнату больного, она немедленно забивалась в дальний угол.

Ее хозяин понимал, что наступило время сыграть трагедию достойного конца. 21 сентября 1939 года Фрейд вызвал к себе своего врача Макса Шура, чтобы напомнить ему об одном разговоре: «Вы некогда пообещали не бросать меня на произвол судьбы, если дело зайдет слишком далеко. Теперь осталась одна мука, и не имеет больше никакого смысла ждать».

Шур ответил, что выполнит свое обещание. На следующий день — у его пациента вновь были страшные боли — он ввел ему двадцать миллиграммов морфия и через двенадцать часов повторил инъекцию. Этот второй укол оказался смертельным. Фрейд умер в возрасте восьмидесяти трех лет. Многие годы его жизни были мучением, но все могло бы быть иначе, если бы его врачи подходили к своей работе с бо́льшим усердием и стремлением к истине.

Зигмунд Фрейд сказал однажды: «Главный пациент, который меня занимает, — это я сам». Другими словами, он рассматривал психиатра не как объективного исполнителя медицинского долга, но как человека, который должен исследовать самого себя, чтобы суметь понять других людей, своих пациентов. Этим он вызывал сильное недовольство своих коллег. Фрейд действительно был своим главным пациентом, ибо после защиты докторской диссертации он начал страдать от непрекращающихся болезней.

Осенью 1882 года у него обнаружили легкую форму тифа: в те времена многие желудочно-кишечные заболевания определялись как тиф. В начале следующего года с ним случился сначала ишиас, а потом оспа; из-за последней он на некоторое время попал в карантин. Письма, которые он оттуда писал своей невесте Марте, нагревали в сушильном шкафу до 120 градусов и стерилизовали. «Но этот вид цензуры не должен нас смущать», — успокаивал ее Фрейд.

Все чаще у него случались приступы ревматизма и мигрени, кроме того, он страдал хроническим воспалением придаточной пазухи носа. Все эти недуги в той или иной степени сопровождали его до самой смерти. Но он находил их безвредными по сравнению с мучившими его душевными проблемами. Действительно, Фрейд все чаще испытывал перепады настроения. В депрессивных фазах он не находил себе места: разрезал книги, разглядывал планы древней Помпеи, играл в шахматы, раскладывал карты — но не мог работать ни как врач, ни как автор. К этому прибавлялся невроз навязчивых состояний: психоаналитик боялся путешествий и опозданий, из-за чего он взял за правило появляться на платформе за час до отправления поезда. Ни один врач, даже он сам, не мог ему помочь. Любопытно, однако, что многие из этих расстройств исчезли, когда в 1902 году он был приглашен профессором в Вену.

В 1892 году у Фрейда началась тахикардия и одышка. Лечащие врачи не смогли прийти к единому диагнозу: одни говорили о стенокардии, другие — об истощении сердечной мышцы. Все тем не менее советовали пациенту бросить курить. Но идея отказа от табака была столь же фантастична для Фрейда, как единорог в берлинском зоопарке. Он был зависим от никотина и выкуривал до двадцати сигар в день. Как медик он прекрасно понимал, что курение не идет ему на пользу, и предпринимал не одну попытку отучить себя от этой привычки. Но запрет каждый раз психологически выматывал его и приводил к нервному перевозбуждению: потребность в никотине держала его крепко. Даже будучи больным раком, он не мог бросить свои сигары. В ноябре 1917 года он почувствовал первые изменения в полости рта, и отметил, что они связаны с потреблением никотина. Его запас табака был истощен, на почве чего начались перепады настроения, сердце стало пошаливать — а нёбо распухло. «Когда пациент принес мне пятнадцать сигар, я закурил одну, стало легче, и опухоль нёба исчезла. Я и не подозревал, что это так бросается в глаза», — говорил он потом.

Но Фрейд извлек из этого случая лишь один урок: нужно всегда следить за запасом сигар, ведь нёбо всегда распухает от нехватки никотина. Это напоминает поведение врача, который зависимому от азартных игр человеку приносит в палату «однорукого бандита» — чтобы хоть немного ему помочь. Но психоаналитик, столь искушенный в познании непознанного, в этом отношении был похож на большинство других докторов — когда речь заходила о собственном здоровье, его логика становилась абсурдной и появлялась странная слепота к фактам.

Шестью годами позже Фрейд обнаружил, что у него на нёбе развилась опухоль. Он прошел осмотр у дерматолога и специалиста по внутренним болезням, и у обоих появилось подозрение о раке, но ни тот ни другой не отважились сказать это пациенту. Вместо этого они заявили о необычно большой «лейкоплакии», то есть о вызванном злоупотреблением алкоголем или никотином нарушении слизистой оболочки, в общем и целом — безвредном. Поскольку все же «в общем и целом» не значило «всегда», врачи склоняли своего пациента к операции и добавляли, что речь идет о небольшом вмешательстве.

Фрейд поддался на уговоры. 20 апреля он появился в венской университетской клинике у профессора Маркуса Хайека, чтобы удалить опухоль. Оба были так убеждены в безболезненности вмешательства, что даже скрыли это от семьи (которая, между прочим, состояла из жены Марты и пятерых детей) — Фрейд якобы один отправился на пешую прогулку. Но из запланированной короткой истории вышла долгая драма. Во время операции начались осложнения. Как только семья была оповещена, жена Марта с дочерью Анной пришли в клинику и нашли Фрейда всего в крови сидящим на кухонном стуле, а поблизости не было ни врача, ни персонала клиники. Анна отыскала медсестру, которая перенесла пациента в другую комнату. Комната была крошечная: в ней помещались только две кровати. На одной мог разместиться Фрейд, а другая уже была занята умственно отсталым карликом.

В полуденное время посетителей в больнице принимать запрещалось, поэтому Анну и Марту отправили домой. Они были уже довольно далеко, когда у Фрейда случилось особенно сильное кровотечение. Он позвонил, но звонок не сработал, а закричать или встать из-за своей свежей операционной раны он был не в состоянии. К счастью, его товарищ по палате каким-то чудом понял, что происходит, и позвал на помощь. Не прояви тогда этот умственно отсталый коротышка присутствия духа, психоанализ потерял бы своего отца. Зигмунд Фрейд не смог бы начать переписку с Альбертом Эйнштейном, которая позже, изданная под названием «Почему война?», стала краеугольным камнем движения за мир во всем мире.

Пришедшая Анна нашла отца в ужасном состоянии. Он был слаб от потери крови и мучился жестокой болью; обезболивающее только отняло у него способность говорить, но не уменьшило страданий. Анна более ни на шаг не отходила от отца. Ночью его состояние стало таким отчаянным, что она послала за госпитальным врачом — но того на месте не оказалось. Вместо него она привела с собой старшую медсестру, чтобы хоть как-то стабилизировать состояние больного. На следующее утро Фрейд мог идти домой. Перед этим профессор Хайек еще сводил его к студентам — поучить подрастающую смену.

Позже однозначно выяснилось, что проведенная Хайеком операция не имела положительных результатов. Он удалил слишком мало тканей, чтобы остановить дальнейшее разрастание опухоли. Через полгода Фрейд опять попал на операционный стол. Ведущим врачом в этот раз был доктор Ганс Пихлер, венский хирург, специализировавшийся на челюстных операциях. Он удалил несколько лимфатических узлов и большую часть верхней и нижней челюстей и нёба. Кроме того, он пережал несколько шейных артерий, чтобы предотвратить возможное распространение опухоли. От такого массированного вмешательства у Фрейда начался жар. Кроме того, он должен был некоторое время питаться через трубочку. Вскорости он узнал, что ему вновь предстоит отправиться под нож: проба тканей показала, что на челюсти сохранились раковые клетки. Во время следующей операции Пихлеру удалось изъять все зараженные ткани.

Теперь Фрейду оставалось лишь изготовить протез челюсти (хотя только после многочисленных попыток удалось получить более-менее подходящий экземпляр). Это положило бы конец больнично-операционным мытарствам Фрейда. Но тут ему рассказали о новой гипотезе: будто предотвратить образование клеток опухоли можно путем стимулирования выработки мужских гормонов. Одним из главных сторонников этой теории был австрийский физиолог и сексопатолог Ойген Штейнах, который также предлагал пересадку яичек как средство к омоложению. Для этой цели достаточно было рассечь семявыводящий поток. Поскольку дети у Фрейда уже были, он согласился. В результате операции Фрейд стал бесплодным, семяизвержение почти прекратилось, и яички больше не могли справляться со своей функцией. Но хуже всего было не это: рак продолжал развиваться.

К 1929 году здоровье Фрейда было окончательно подорвано. Челюсть и слизистая оболочка были практически разрушены. Правая часть его лица онемела, правое ухо почти оглохло и было поражено уничтожающим нервные окончания тиннитусом. Было трудно жевать, мучила икота. Фрейд признавался: «Теперь моя трапеза не терпит присутствия посторонних». Хуже всего было то, что кое-как изготовленный челюстной протез только увеличивал его страдания. Так как Фрейд с большим усилием открывал и закрывал рот, каждый раз вставлять и вынимать челюсть было для него мучением. Кроме того, у протеза сломалось крепление, и Фрейду приходилось придерживать его пальцем. Его пациенты интерпретировали этот жест как выражение сосредоточенной внимательности и задумчивости. Таким образом, излюбленная поза Фрейда, столь охотно копируемая до сих пор многими психоаналитиками, возникла просто-напросто в результате проблем с протезом.

Время шло, и теперь уход за Фрейдом принял на себя доктор Шур. Первым делом он вынужден был пообещать Фрейду избавить его от страданий, когда они станут невыносимы. Они пожали друг другу руки, как будто заключили выгодную сделку купли-продажи автомобиля.

В 1933 году фашисты бросали книги еврея Зигмунда Фрейда в костер под лозунгом «Против возвеличивания роли половой жизни — и ради благородства человеческой души». Фрейд только сухо замечал об этом: «Какой прогресс! В средневековье они сожгли бы меня, а ныне довольствуются сожжением моих сочинений».

В 1938 году Фрейд эмигрировал в Лондон. Раковая опухоль расширялась; рентгеновское исследование не показало никаких улучшений, что сулило новые разрушения в тканях. Фрейд исхудал и ночью не мог спокойно заснуть, так как обычные снотворные средства он отвергал. Вместо этого он принимал морфий — разве стоило ему, смертельно больному старику, задумываться о побочных эффектах? Над его кроватью была натянута москитная сетка для защиты от комаров, которых привлекал запах разложения, исходивший от отмиравших тканей его челюсти.

Зигмунд Фрейд умер 23 сентября 1939 года. Доктор Шур сдержал свое обещание.

 

Вильгельм, выпрямись! Как немецкие врачи обращались со своим последним императором

 

Стоял конец января 1859 года. Было безумно холодно, но всеобщее настроение приближалось к точке кипения. Все ждали, когда же «Викки» — кронпринцесса Виктория — произведет на свет ребеночка. Но роды были сложными — плод лежал в неправильном положении, и роженица невыносимо страдала. Наконец 27 января, двадцать шесть орудийных залпов прогремели над Берлином. Не двадцать пять, возвещавшие по традиции о рождении девочки, но на один больше, и это означало, что династия Гогенцоллернов — после двадцатилетнего ожидания — получила-таки наследника престола. Всеобщее ликование распространилось даже за границы страны. Легендарная королева Виктория понимала всю важность того, что Англия и Германия стали связаны рождением кронпринца, ведь его мать происходила из английского королевского дома, и маленький Вильгельм был внуком королевы. Когда в 1888 году он был коронован и стал кайзером Вильгельмом II, многие надеялись, что его правление принесет равновесие в отношения двух великих держав. Но, как известно, принесло оно нечто другое.

Под властью Вильгельма Германия вступила в Первую мировую войну, за которой двумя десятилетиями позже последовали нацистский режим и Вторая мировая. Поныне спорным остается вопрос, какую роль в этой драме сыграл последний немецкий император: стремился ли он к войне со всем возможным легкомыслием или же тщетно пытался ей помешать. Ясно одно: высочайший сан был для Вильгельма чрезмерной ответственностью. Император окружал себя раболепными оппортунистами, а не квалифицированными профессионалами, разрывался между малодушием и манией величия, между комплексом неполноценности и надменностью. Он любил военную помпу и величественные речи, но чем ближе казалась война, тем чаще он предпринимал неуверенные и тщетные попытки сохранить мир. Дядя кайзера, король Эдуард VII, называл его «блистательнейшей ошибкой» в мировой истории.

У отпрыска Гогенцоллернов не было никаких шансов стать полноценной личностью. К нему постоянно предъявляли непомерные требования, как и к его деду по отцовской линии, Фридриху Вильгельму I, воплощению «старой Пруссии», через много лет после смерти прославлявшемуся в песнях («Ах, был бы кайзер Вильгельм с нами снова»). Наиболее заметную роль в ненормальном развитии Вильгельма, сыграли, пожалуй, врачи.

Даже родился он — если говорить о медицинских осложнениях — под дурной звездой. Поскольку маленький Вильгельм в утробе матери находился в опасном положении так называемого ягодичного предлежания, врачи обязаны были что-либо предпринять. И они предприняли: они дали матери, которой едва исполнилось восемнадцать, большую порцию хлороформа. Положения плода это не изменило, зато мать почувствовала первые боли. Прием хлороформа может привести к опасному падению давления и даже к остановке сердца. При этом снижается объем вдыхаемого воздуха, что при подобных родах особенно опасно, так как кислородное снабжение плода и так затруднено.

Медицине XIX столетия этот риск был еще не вполне известен: тогда хлороформ расценивали просто как безвредное средство анестезии. Склянку с хлороформом, скорее всего, принес английский медик Джеймс Кларк, посланный королевой, чтобы позаботиться о благополучном исходе родов.

После Кларк любил подчеркнуть, как хорошо хлороформ помог принцессе расслабиться и даже уснуть. Действительно, эффект был настолько силен, что ослабил родовые схватки, причем настолько, что врачи были вынуждены вмешаться. Они воспользовались таким средством, как secale cornutum, или иначе — спорынья. По-немецки этот грибок называется еще «Hungerkorn» («голодные зерна») или «Tollkorn» («бешеные зерна»), Из названия видно, что он не всегда хорошо действует на человека. Дело в том, что он содержит ядовитые алкалоиды, которые вызывают не только схватки, но и бред, вплоть до галлюцинаций: из спорыньи изготавливается основной компонент ЛСД. Кроме того, его воздействие на матку едва ли можно назвать щадящим. Схватки могут оказаться настолько сильными, что матка разорвется, а ребенок в результате этого получит серьезнейшие травмы; недаром в средневековье спорынья использовалась для абортов. Вот какое чудесное средство дали врачи матери Вильгельма во время родов.

Когда, отпрыск Гогенцоллернов наконец увидел свет, он был, как утонченно выразился один из присутствовавших медиков, «в состоянии, в высокой мере напоминавшем мнимую смерть». Первый вдох он сделал лишь после того, как смелая акушерка несколько раз ударила его мокрым платком по спине. Можно сделать вывод, что непосредственно в момент рождения Вильгельм испытал воздействие наркотиков и нехватку кислорода. При этом многие клетки мозга в прямом смысле слова «испустили дух». Но это была не единственная проблема Вильгельма. Ведь когда медики тащили его по извилинам родового канала, он также был тяжело травмирован: левые предплечье и локоть были вывихнуты из суставов.

Через несколько дней при купании принца выяснилось, что «его бедная маленькая рука беспомощно висит». Вызвали доктора Августа Вегнера. Он был лейб-медиком императорской семьи и проявил свою компетентность уже при рождении Вильгельма. Вегнер не смог найти никаких примет вывиха, зато констатировал «ущемление мускулов и растяжение суставов». Врач назначил ледяные компрессы и фиксирующую повязку. Но развитие левой руки в последующие месяцы сильно запаздывало. Вильгельм с трудом шевелил ею, запястье бессильно висело, пальцы, как замечал Вегнер, были «вывернуты внутрь» и не могли распрямиться. У мальчика росла своеобразная лапа, но и она была меньше, чем нормальная рука. Мать Вильгельма говорила, что тот останется инвалидом. Расстроенная, она писала его отцу Альберту: «Я не могу выразить, как меня это печалит; когда я думаю об этом, я не могу сдержать слез».

В конце 1859 года выяснилось, что левая рука престолонаследника короче правой. Кроме того, казалось, что он едва ее чувствует. Все снова и снова Вегнер колол его иголкой, чтобы проверить, реагирует ли рука на раздражители. «Я полагаю, что он что-то испытывает, — отмечала его мать, — но не слишком сильно. Как затекшая нога».

Ребенку предстояло вытерпеть различные «терапевтические меры лечения». Так, например, его руку согревали телом только что убитого кролика, чтобы теплом возбудить расслабленные мускулы. Кроме того, в дело шли разряды электрического тока, силу которых в то время еще не умели регулировать так точно, как сейчас. На такие методы Вильгельм реагировал крайне болезненно, что в итоге привело к прекращению лечения (хотя в школьные годы ему опять предстояло все это вынести). Далее правую, здоровую, руку престолонаследника стали привязывать на долгое время к телу, чтобы побудить тем самым Вильгельма к попыткам пользоваться левой рукой. Его мать Викки отмечала в ноябре 1860 года: «Хотя правую руку Вильгельма часто привязывают, я что-то не вижу, чтобы это заставляло его пользоваться левой рукой… Он только постоянно падает».

Английскому медику пришло в голову, что проблемы с моторикой у Вильгельма могли возникнуть не из-за повреждения периферийных мускулов и нервов, а из-за расстройства центральной нервной системы, что они могли быть связаны даже с мозгом: такое случается, если при появлении на свет ребенок испытывает действие наркотиков и недостаток кислорода. Но предположения доктора-англичанина не были восприняты медиками. Во-первых, потому что немецкие врачи не хотели прислушиваться к английскому коллеге, а во-вторых, будущий император с проблемами, касающимися головного мозга, не вписывался в прусскую концепцию престолонаследия. Так что Вильгельму пришлось и дальше терпеть лечение, которое напоминало скорее о методах исправительной колонии, чем о врачебном уходе. Он должен был поднимать с выпрямленной рукой тяжести, в результате чего его левая рука утратила способность сгибаться. Так как его манера держать голову из-за паралича мускулов оставляла желать лучшего, для него заказали «выпрямитель». Кроме прочего, мускулы его шеи гальванизировали, то есть подвергали воздействию постоянного тока.

В марте 1865 года Вильгельм — ему едва исполнилось пять лет — был дважды прооперирован с целью отделить часть шейной мускулатуры от ключичной кости. После этого он до некоторой степени мог прямо держать голову, но его увечья проявились теперь с другой стороны. Викки констатировала: «Вильгельм теперь выглядит как будто перекошенным, потому что правая щека и правый глаз кажутся увеличенными в размере». В итоге был использован проверенный метод дома Гогенцоллернов: связывать все жизненные проблемы с недостатком дисциплины. Чтобы выработать правильную осанку, Вильгельма постоянно затягивал в корсет приставленный к нему офицер. Хуже всего для ребенка было то, что его отверг самый родной человек: Викки так и не смогла смириться с телесными недостатками сына. Легко можно представить, что это значило для и без того поврежденной психики мальчика.

Сверх того, воспитание будущего императора было доверено учителю Георгу Хинцпетеру, спартански настроенному любителю дисциплины, который привил ребенку привычку скрывать и компенсировать свои недостатки, и этим нанес окончательный удар его психике. Когда сей «педагог» завершил обучение Вильгельма, для Германии был готов правитель, который мог одной рукой стрелять, управлять лошадью и парусом, играть в крокет, но был глубоко душевно травмирован и страдал от целого букета неврозов.

В июне 1888 года Вильгельм унаследовал германский престол. Теперь у империи был глава, который, хоть и происходил из дома Гогенцоллернов, был обременен чувством своей неполноценности, и показать себя миру стало для него фатальной необходимостью. Кроме того, в нем тлела обида на отвергнувшую его мать Викки. Психоаналитики предполагают, что это чувство разрослось со временем в обобщенную ненависть ко всем англичанам — не лучшая предпосылка, чтобы стать императором-миротворцем. Последствия хорошо известны.

Когда в 1918 году Мировая война закончилась и Германия лежала в руинах, Вильгельм тихо и незаметно совершил побег в Голландию. В изгнании он мечтал о триумфальном возвращении на родину. Но не вернулся. Вильгельм умер в 1941 году, так и не увидев вновь своей страны. Немцам он был больше не нужен — они нашли себе другого вождя.

 

 









Читайте также:

Последнее изменение этой страницы: 2016-03-17; Просмотров: 115;


lektsia.info 2017 год. Все права принадлежат их авторам! Главная