Эрнест Хемингуэй: фатальная неизбежность суицида
Лекции.ИНФО


Эрнест Хемингуэй: фатальная неизбежность суицида



 

Журналист Бернар-Анри Леви{13} был очень красноречив. Когда он, одетый в черный костюм и белоснежную рубашку, повышал голос, никто не осмеливался его перебивать. Критик писал о нем: «Он обладает полной властью над своими слушателями. Без остановки, дыхательных пауз и всякого колебания он разбрасывается своим остроумием, расточает его, разбазаривает — остроумие буквально распирает его изутри… Цель, которую он преследует, — это победа образованного большинства; средство для этого — риторическое убийство». Очаровательно-лукавый философ и француз, он привык так завладевать вниманием людей, что они верили любому его заявлению — пусть даже весьма скромно обоснованному.

Но пока все было иначе. Леви спрашивал, настаивал, добивался ответа — но выросшая вокруг него стена молчания не поддавалась его усилиям и не исчезала.

Он посетил клинику Майо в Рочестере, в списке пациентов которой значились многие знаменитости: Джон Ф. Кеннеди, Рональд Рейган, Джордж Харрисон, Билли Грэхэм и Боно, солист группы U2. Но Леви интересовал писатель Эрнест Хемингуэй, который лечился в этом заведении дважды, и второй раз незадолго до самоубийства.

В Майо о нем как будто никто не слышал. По стенам были развешаны портреты знаменитых пациентов и их лечащих врачей. Но для картин, изображающих Хемингуэя и его тогдашнего доктора Говарда Роума, места почему-то не нашлось.

Леви процитировал пресс-секретарю клиники слова Мэри, последней жены Хемингуэя, которая говорила о допущенных его врачами «ужасных ошибках». Ответом был только полный недоумения взгляд. Леви поинтересовался, не сотрудничал ли доктор Роум с ФБР и не входило ли в его задачи вывести неугодного писателя из игры. Оказалось, что документы, способные пролить на это свет, недоступны.

Почему же пребывание Хемингуэя в Рочестере так постыдно замалчивалось? Вполне вероятно, что ФБР наняло врача, чтобы присматривать за пациентом, который не скрывал своих социалистических взглядов и был закадычным другом Фиделя Кастро. Возможно и другое, более правдоподобное объяснение: в клинике Майо до сих пор не любят вспоминать, что их врачи сделали с писателем.

Эрнест Хемингуэй довольно рано почувствовал, как тесно связаны медицина, депрессия и смерть. Его отец, авторитетный врач, застрелился в 1928 году. В мае 1944 года, будучи корреспондентом американского журнала, Хэмингуэй отправился в Лондон, чтобы оттуда наблюдать за открытием «второго фронта». Он поселился в одном из самых фешенебельных отелей Лондона и каждую ночь от заката до рассвета проводил на вечеринках. Во время одной из этих попоек он познакомился с доктором Петером Горером — известным специалистом по опухолевым заболеваниям — рассказал врачу о своих подозрениях насчет рака кожи, который на непонятных основаниях приписал себе во время трансатлантического путешествия. Горер только высмеял его (и его счастье, что Хемингуэй при этом не сорвался, что обыкновенно с ним случалось в таких ситуациях). Медик предложил отвезти писателя обратно в отель. Не проехали они и километра, как автомобиль врезался в стальную цистерну с водой. Хемингуэй ударился лицом о лобовое стекло. Когда его, залитого кровью, доставили в больницу, все полагали, что он уже мертв. На следующее утро газеты писали о «трагической гибели» знаменитого писателя. Но врачи зашили около шестидесяти ран на его лице и вернули его к жизни. Это был не единственный случай, когда пресса преждевременно сообщала о смерти Хемингуэя.

Во второй раз он «погиб» через девять лет в Африке, когда пережил два падения самолета подряд. Газеты заявили о его смерти уже после первой катастрофы, из которой он вышел относительно невредимым. Но после второй он был так плох, что врачи удивлялись, как ему удалось выжить. У него наблюдались повреждение мозга, сопряженное с временной слепотой левого глаза и глухотой левого уха, ушиб позвоночника с парезом мускулатуры нижней части живота и разрыв печени, почек и селезенки. Кроме того, началось сильнейшее кожное воспаление, которое охватило и раны его изуродованного лица. Месяц спустя положение стало еще хуже: во время лесного пожара он получил ожоги второй степени тяжести. Все эти события так измучили писателя, что он не смог приехать в Стокгольм за Нобелевской премией.

Что послужило причиной дальнейших событий? Тяжелые повреждения, черепно-мозговая травма или наследственная склонность к депрессии? В любом случае, с описанных несчастий началось психическое и физическое угасание Хемингуэя. Каждый день после завтрака он выпивал рюмку водки, а к вечеру сфера его интересов перемещалась в сторону коктейлей и виски. Его тело становилось все полнее и тяжеловеснее. К пятидесяти годам он страдал от повышенного давления, чрезмерного содержания холестерина в крови и зудящей кожной сыпи, из-за которой просто сходил с ума. Во время морского путешествия из Франции в Америку ему стало так плохо, что пришлось обратиться к судовому врачу, который назначил ему уколы витамина В, кортизоновый крем и средства для снижения давления. Но от применения столь обширного диапазона лекарств пациенту лучше не стало.

Позже, в кубинской Гаване, Хемингуэя лечил доктор Рафаэль Баллестеро. С этого времени в жизни писателя окончательно заняли свое место чудеса фармацевтической индустрии. Собственное нынешнее состояние не могло не беспокоить Хемингуэя, исповедовавшего мужской героизм и образ жизни истинных мачо. Чтобы заново придать расплывшемуся телу мужественные очертания, ему делали инъекции тестостерона и прочих анаболиков. Сверх того, для борьбы с гиперактивностью ему был назначен риталин, а для нормального сна — сильнодействующие барбитураты. Не забудем и специальное лекарство для уменьшения количества холестериновых бляшек. До сих пор никто не может объективно оценить совместное действие этих лекарств, а тем более предсказать результат их взаимодействия с алкоголем, который Хемингуэй в больших количествах потреблял до и после лечения.

Благодаря доктору Баллестеро в жизни Хемингуэя началась эра резерпина. Этот алкалоид был позаимствован из аюрведической практики, и эффект его нельзя назвать щадящим. Он воздействует напрямую на мозг и симпатическую нервную систему, отчего его прописывают при высоком давлении или шизофрении. Баллестеро использовал резерпин, чтобы облегчить своему пациенту отказ от алкоголя — именно такое свойство тогда приписывалось препарату. Судьбоносная ошибка! Резерпин не только не привел к отказу от алкоголя, но еще и усилил развившуюся депрессию. Резерпин никак не подходил все глубже уходящему в себя Хемингуэю. «Мы можем утверждать, что эта врачебная ошибка была одним из решающих факторов, обусловивших его самоубийство», — объясняет американский фармаколог и исследователь жизни Хемингуэя Алекс Кардони.

Совершенно отчетливы были и признаки маниакальной депрессии. Периоды эйфории, на время которых Хемингуэй становился необузданным весельчаком, перетекали в глубочайшую меланхолию, и эти два состояния все чаще сменяли друг друга. На своем шестидесятом дне рождения он без остановки откупоривал стоявшие рядами бутылки шампанского и стрелял в гостей пробками, выбивая у них изо рта сигареты. Он шутил, танцевал и пил с такой энергией, как будто это был его последний день. По крайней мере, так показалось его товарищу по Второй мировой войне Баку Ланэму. Боевой генерал положил руку на плечо старому другу и потрепал его по волосам. Но писатель вздрогнул, словно его кто-то ударил, закричал: «Никому нельзя трогать мои волосы!» и заплакал, как маленький ребенок.

Все чаще ему в голову приходили бредовые идеи: писателю повсюду чудились налоговые инспекторы и сотрудники ФБР. Кроме того, он полагал, что скоро ослепнет. Тело тоже заметно ослабло: он исхудал, грудь ввалилась, плечи будто нагнулись над ней, руки, казалось, принадлежали глубокому старику. Когда два профессора государственного университета Монтаны явились к нему, чтобы пригласить на литературный вечер, они ужаснулись: «Он двигался, ощупывая все перед собою, словно старик. Сильнейшее впечатление на нас произвела его дряхлость. Он говорил обрывистыми словосочетаниями и едва ли промолвил хоть пару связных фраз».

Жена Хемингуэя Мэри и его пожилой домашний врач Джордж Савье понимали, что надо действовать. Они предложили больному лечь в стационар. 30 ноября 1960 года в регистратуре клиники Майо в Рочестере появился большой белобородый человек по имени Джордж Савье. Чтобы сохранить в тайне свою госпитализацию, Хемингуэй пришел туда под именем собственного врача.

Его внутренними органами, в том числе и больной печенью, занимался терапевт Хью Батт, а психикой — доктор Говард Роум. Роум сделал чрезвычайно полезную вещь: открыл пациенту глаза на то, что его депрессия напрямую связана с потреблением резерпина и риталина — а смесь этих двух веществ была поистине роковым химическим коктейлем. Однако жесткого контроля за потреблением Хемингуэем лекарственных препаратов не последовало. Вместо этого к ним прибавили электрошок. Израненного за время войны и прочих его бедствий писателя крепко привязывали к операционному столу, виски для лучшей проводимости растирали гелем и подводили к ним электроды. Потом подавали ток. Резиновый кляп во рту должен был помешать ему откусить себе язык. Все это происходило несколько раз в неделю.

Такие методы лечения на первый взгляд напоминают пытку — но от скоропалительных выводов стоит воздержаться. Ведь электрошоковая терапия (так звучит корректный медицинский термин) пользуется большим успехом и в современной медицине, так как воздействует на области мозга, ответственные за развитие депрессии. Но тогда, в шестидесятых, никто не имел достаточного опыта такого рода лечения, и в случае с Хемингуэем электрошок себя не оправдал. У него по-прежнему случались приступы бреда, и вдобавок появились провалы в памяти. Одному из посетителей он рассказывал: «Эти шокотерапевты ничего не понимают в писательском деле. Зачем уродовать мой мозг, губить мою память, в которой весь мой капитал?» Потом он иронически прибавил: «Лечение было блестящим, но пациент мертв. Скверная история».

Роум и другие врачи, напротив, были уверены, что лечение подействовало. 22 января они выписали Хемингуэя из клиники. Его жена Мэри испытала чувство смешанной радости и безнадежности. Она боялась, что сама уже скоро не сможет «отличать вымысел от реальности». Ни один врач не догадывался, насколько глубоко увлек Хемингуэй свою жену в пропасть моральной деградации. И в наши дни часто пренебрегают тем фактом, что вместе с душевнобольным страдает обычно и его спутник жизни.

23 апреля 1961 года Мэри застала своего мужа с охотничьим ружьем и двумя патронами, а в оружейном сейфе обнаружила адресованное ей письмо. Она достаточно долго отвлекала Эрнеста разговорами, пока не пришел доктор Савье и не свел на нет опасную ситуацию. Через два дня Хемингуэй во второй раз отправился в Рочестер. При промежуточной посадке он вышел из самолета, а потом выбежал на взлетную полосу перед набирающей скорость машиной. Пилот едва успел затормозить.

В клинике Майо продолжили электрошоковую терапию. Как-то раз в перерыве между процедурами Роум и Хемингуэй совершенно открыто заговорили о самоубийстве. Пациент дал понять врачу, что предотвратить его суицид нет никаких шансов: «Мне не нужно никакого ружья: я могу воспользоваться осколком стекла или повеситься на собственном ремне». Однако Хемингуэй обещал не сводить счеты с жизнью в клинике. Роум удовлетворенно кивнул, и они пожали друг другу руки.

Хемингуэя выписали 26 мая. Увидев приехавшую Мэри, он улыбнулся, «словно Чеширский кот». Жена, жившая с ним уже семнадцать лет, знала, что держать его под контролем у нее уже не хватит сил. Несколько недель спустя ранним утром 2 июля 1961 года Хэмингуэй выстрелил из охотничьего ружья дуплетом себе в голову. Только во второй половине дня его жена вызвала полицию и рассказала прибывшим стражам порядка, что ее муж нечаянно застрелился при чистке ружья. Она придерживалась этой версии на протяжении пяти лет. В 1966 году она наконец призналась, что это было самоубийство: «Я долго отказывалась это признать. Я думаю, это была своего рода самозащита».

 

Всех врачей к Кеннеди, пожалуйста!

 

Его дыхание стало медленным и аритмичным, кожа приобрела голубоватый оттенок; глаза оставались широко открытыми, но зрачки уже не реагировали на свет. Доктора Малкольм Пери и Чарльз Каррико знали, что у их президента не осталось ни одного шанса выжить. Они вскрыли дыхательные пути и ввели ему кортизон, начали массаж сердца и подключили к искусственному дыханию. Но из огнестрельного ранения с правой стороны головы уже не вытекала кровь — быть может, потому, что в теле ее оставалось слишком мало. Через несколько минут все было кончено: Джон Фицджеральд Кеннеди, тридцать пятый президент США, был мертв. Это случилось 22 ноября 1963 года.

Несколько часов спустя тело Кеннеди было вскрыто. Выяснилось, что президент умер от огнестрельного ранения в голову. Это было очевидно. Непонятно другое: вскрытие проводилось врачами, которые не имели в этом ни малейшего опыта. Все свое внимание они сосредоточили на мозге, а состояние прочих внутренних органов их не интересовало. Нам ничего не известно о больном надпочечнике президента или о его измученном позвоночнике. Это выглядит серьезным упущением, свойственным непрофессиональному вскрытию. Осмотрели ли медики эти органы или сознательно их проигнорировали? И, наконец, по чьему поручению они действовали? Мы не знаем. Но смерть Кеннеди и без того принадлежит к загадочнейшим событиям мировой истории. Особого внимания заслуживает и его жизнь, и его болезни — и его многочисленные врачи.

Уже в юности Джон понял, что доктора обладают способностью спасать жизни — или их разрушать. Так случилось, к примеру, с его сестрой Розмари, родившейся во время эпидемии испанки 1918 года. Благодаря усилиям врачей она выжила при родах, но ее физическое и духовное развитие было значительно замедлено. В пять лет она не могла самостоятельно одеваться и есть без посторонней помощи. Со временем она научилась справляться с требованиями повседневной жизни — и выросла жизнерадостной и красивой женщиной.

Но когда ей исполнился двадцать один год, она стала заметно агрессивнее. Возможно, она чувствовала свое духовное отставание от братьев и сестер. На нее часто нападали приступы бешенства, во время которых она била своих слуг. Отец опасался также того, что привлекательная, но наивная Розмари случайно забеременеет. Поэтому он отвел ее к хирургу, чтобы тот произвел префронтальную лоботомию: операцию, при которой целенаправленно отключаются определенные нервные пути. В случае Розмари это должно было привести к ограничению чувственных порывов. Но вмешательство закончилось катастрофой. У девушки развились психические проблемы с личностью и недержание; время от времени ей приходилось перемещаться исключительно в инвалидном кресле.

Отец отправил ее в монастырь. Ее существование тщательно скрывали — ведь умственно неполноценный член семьи мог стать камнем преткновения в политических устремлениях Кеннеди. Только в 1960 году Джон официально признал существование Розмари. По крайней мере, ей была дарована долгая жизнь: она умерла в 2005 году в возрасте восьмидесяти шести лет.

Ее старший брат Джон в детстве и юности также не мог похвастаться хорошим здоровьем. Его мучили боли и судороги в нижней части живота. В 1934 году семнадцатилетний Кеннеди был вынужден провести целый месяц в клинике Майо в Миннесоте и перенести ряд болезненных процедур по исследованию желудочно-кишечного тракта. Сперва врачи предполагали язву, но потом сошлись на диагнозе «спазматические колики». И то и другое было ошибочным.

В конце 1935 года Кеннеди, будучи студентом, надолго лег в Петер-Бент-Брайэм-Клиник в Бостоне. Здесь ему снова не поставили точный диагноз. Они выписали кортизон — препарат для борьбы с воспалительными процессами. После приема этого средства у пациента значительно ухудшилась гемограмма. Кеннеди чувствовал, что врачи бродят вслепую и лечат его без всякой определенной системы: «Вчера я взглянул на мою историю болезни, — писал он своему другу Лемму Биллингсу, — и понял, что они знают не больше меня; размеры грозящей мне опасности никому не известны».

В предчувствии смерти Кеннеди утешался совершенно необузданной половой жизнью. Ни одна женщина, находящаяся в непосредственной близости от него, не могла чувствовать себя спокойно; он умудрялся заниматься этим даже в больничной душевой. Очаровательный студент легко находил для своих утех добровольных «жертв».

Однако здоровье его ничуть не улучшалось. В 1938 году он вновь поступил на обследование в клинку Майо, ставшую для него уже вторым домом. Ему переливали кровь, давали большие дозы витамина В и неопронтозил — текстильную краску, которую можно использовать как антибиотик. Ничто не помогало. Вдобавок Кеннеди подхватил грипп. Но ему столь же успешно удавалось параллельно с этим учиться и продолжать ночные похождения.

В конце 1939 года Кеннеди снова попал в клинику Майо. В этот раз ему делали инъекции экстракта печени и гормона щитовидной железы, а также вновь кортизона. Болезнь не отступала, он все сильнее худел. С 1940 года добавились еще и сильные боли в спине. Во время операции хирурги отмечали наличие «какого-то аномально мягкого материала в промежутках между межпозвоночными дисками», что является ясным свидетельством остеопороза, который мог быть вызван приемом кортизона и других гормональных препаратов. Кеннеди не исполнилось и тридцати лет, а он уже страдал от типичного старческого заболевания. Проблемы со спиной у него продолжались всю жизнь.

Немотря на свои болезни, Кеннеди удалось попасть на военную службу. Он умолчал о проблемах со здоровьем и записался в программу по морской офицерской подготовке, требовавшую недюжинной физической крепости. Его сосед позже рассказывал: «У него были боли… Я не могу вспомнить ни дня, чтобы у него не было болей». В августе 1943 года Кеннеди участвовал в боях против Японии на Тихом океане. Он командовал быстроходным катером, который весьма скоро был потоплен. Два человека из его экипажа погибли, а сам Кеннеди серьезно травмировал и без того измученную спину. Однако он сумел вплавь дотащить своих раненых товарищей до ближайшего острова, который находился в пяти километрах от места гибели катера. Позже этот остров был назван островом Кеннеди.

Когда Кеннеди вернулся с войны, его здоровье было окончательно разрушено. Он исхудал, жаловался на судороги в нижней части живота и на боли в спине и едва мог стоять на ногах. Военные врачи спорили, было ли это исключительно последствиями ранения, или же молодой офицер еще до войны был серьезно болен. Для Кеннеди такие споры были не из приятных, потому что мог вскрыться факт обмана, предпринятого при поступлении на военную службу.

В июне 1944 года была сделана еще одна операция на позвоночнике. Через две недели у него начались такие страшные боли в спине, что помогали только самые сильные болеутоляющие. Спазмы в животе также усилились, против них он принимал кодеин. Его изможденному телу предлагали все больше и больше различных лекарств вместо того, чтобы бороться с причинами его недугов. Наконец Кеннеди был признан негодным к службе — да ему и самому уже было довольно: «У меня было две операции и еще будут… Возможно, доктору нужно было больше поучиться, перед тем как приходить к каким-нибудь выводам». После войны Кеннеди работал газетным корреспондентом за границей. В 1947 году во время пребывания в Англии у него сильно упало давление, и ему пришлось лечь на обследование в Лондонскую клинику. Там наконец установили причину его страданий: болезнь Аддисона. Все его недуги, прошлые и настоящие, происходили не от язвы и не от воспаления кишечника, но были спровоцированы отказом надпочечника с соответствующим дефицитом гормональной продукции (прежде всего — кортизола и альдостерона). Серьезные проблемы с желудком и кишечником были типичными симптомами этого редкого заболевания, так же как и ослабление нервной системы, коричневатая окраска кожи и в дальнейшем неполадки с сердечно-сосудистой системой. Юнис, еще одна сестра Джона, тоже страдала от этой болезни, так что заболевание вполне могло быть наследственным. Вместе с тем его могли вызвать огромные количества кортизона, которые Кеннеди принимал в юности: ведь если тело постоянно подпитывается чужеродными гормонами, то производство собственных в нем резко сокращается.

В качестве лечения Кеннеди принимал два разных гормонозаменителя: для компенсации дефицита альдостерона ему под кожу вводили наполненный гормоном шарик, заменявшийся раз в три месяца, а для возмещения недостатка кортизона он ежедневно принимал множество содержащих его препаратов. Одним словом, пациент в качестве лекарства использовал то же вещество, которое вызвало его болезнь. Между тем до сих пор и не существует другого способа лечения болезни Аддисона.

Кеннеди взял свою болезнь под контроль — по крайней мере, его состояние уже не ухудшалось. В конце 1952 года он был избран сенатором от штата Массачусетс. В то время боли в спине стали беспокоить его еще сильнее. Он больше не мог нагнуться, чтобы завязать или развязать шнурки, а на лестнице всегда держался за перила. В 1954 году рентгенография показала, что его пятый поясничный позвонок почти полностью стерт — он был просто уничтожен огнем коритизонсодержащих препаратов.

Кеннеди согласился еще на одну операцию. Врачи прекрасно знали, что для пациента с ослабленным имуннитетом, страдающего болезнью Аддисона, это означало высокую степень риска. 21 октября состоялась операция: берцовая кость была соединена металлической пластинкой с подвздошной костью и нижним поясничным позвонком. Через несколько дней в мочеточниках начала развиваться инфекция, едва не стоившая пациенту жизни: он впал в кому. Уже был приглашен священник для соборования. Но Кеннеди выжил, и многие говорили об этом как о чуде. Однако его уже не оставляли в покое. Ему опять предстояло лечь под нож, так как медики полагали, что инфекция добралась до металлической пластинки. Только спустя шесть месяцев со времени первой операции сенатор смог снова вернуться в политику.

Между тем его карьере это никак не повредило. Напротив: теперь Кеннеди приобрел в обществе репутацию непобедимого борца. Война, болезнь, ошибочные диагнозы — ничто не могло его сломить. Разве можно было придумать лучшего президента для Соединенных Штатов?

Несмотря на операцию, боли в спине не прекратились. Только доктор Джанет Трэвелл из Нью-Йорка смогла хоть как-то облегчить положение президента. Она использовала альтернативные методы лечения: вводила ничтожные количества обезболивающего новокаина в расслабленные мышцы спины. Кроме того, в левом ботинке Кеннеди была сделана вставка, чтобы выровнять положение таза. Трэвелл также рекомендовала своему пациенту как можно чаще сидеть в кресле-качалке, чтобы расслаблять спину. Ее столь же простые, сколь и безопасные методы сработали: спине Кеннеди стало значительно легче. Он был вдохновлен. Когда 20 января 1961 года он стал хозяином Белого дома, он назначил Трэвелл своим врачом.

Но даже Трэвелл не могла противостоять усиливающимся симптомам болезни Аддисона. Кортизон иссушал тело Кеннеди и разрушал скелет. Кроме того, вышло так, что заботливый врач со своей разгрузочной стратегией зашла слишком далеко. Результатом длительного ношения фиксирующего корсета стала деградация мускулатуры. Боли в спине снова усилились. Могущественнейший человек в мире был в таком отчаянии, что прибег к услугам доктора Макса Джейкобсена — «доктора Чувствуй-Себя-Хорошо», или «Волшебного Макса», который без всякой меры пользовался возбуждающими амфетаминами и смело сочетал их с болеутоляющими средствами.

Когда в мае 1961 года президент прилетел на «борту номер один» во Францию в сопровождении доктора Трэвелл, в автомобиль с ними сел еще и доктор Джейкобсен. Он не очень бросался в глаза среди многочисленных советников, охранников и журналистов. Во время путешествия он тайно давал Кеннеди амфетаминсодержащие возбуждающие препараты, не считая нужным уведомить об этом доктора Трэвелл. Это напоминало поведение наркодилера, продающего товар в вокзальной уборной. Когда позже с президентом попытались заговорить о рисках такого «метода лечения», он только резко бросил: «Ну и к черту! Главное, это помогает». Он действительно был в этом убежден. У доктора «Чувствуй-Себя-Хорошо» через два года после гибели Кеннеди была отозвана лицензия, так как один из его пациентов умер от передозировки амфетаминов.

Историки сходятся на том, что Кеннеди за короткий срок своего пребывания на президентском посту употреблял несколько дюжин различных медикаментов. Ни один врач не имел ясного представления о том, как они взаимодействуют; более того, никто даже и не пытался это проверить. Биограф Кеннеди Ричард Ривз отмечал: «Врачи приходили и уходили. В истории страданий Кеннеди его отношения с врачами занимают не меньшее место, чем отношения с женщинами». Не нашлось ни одного смелого и проницательного врача, чтобы указать Кеннеди на опасность подобной неразборчивости в выборе докторов.

Среди применявшихся медицинских препаратов кроме амфетаминов и болеутоляющих средств была еще и такая «тяжелая артиллерия», как ломотил (против поноса), транзентин (для стимуляции работы почек), барбитураты (от бессонницы), фенобарбитал (от эпилепсии), мужской гормон тестостерон и опиумно-камфарная настойка. Кроме того, естественно, были еще пенициллин и другие антибиотики против заразных инфекций. Тело Кеннеди, особенно его печень, на глазах превращалось в ядовитую химическую лабораторию, что было видно, в частности, и по повышению уровня холестерина в крови. О действии лекарств на образ мыслей президента существует больше спекуляций, чем реальных исследований, но президент и в самом деле не всегда мог похвастаться незамутненностью рассудка.

Его президентское правление продолжалось около трех лет, но тем не менее вошло в историю. И умер он вовсе не от своих болезней или лекарств, а от двух винтовочных пуль. Как он и предчувствовал, его жизнь пресеклась слишком рано.

 









Читайте также:

Последнее изменение этой страницы: 2016-03-17; Просмотров: 123;


lektsia.info 2017 год. Все права принадлежат их авторам! Главная