Лекции.ИНФО


Ворота монастыря, курица, продавец лапши



 

Ворота монастыря в Киото, духовной столице Японии. Если Токио — фактическая столица, то Киото — город священный, священный настолько, что американцы его не бомбили после обещания японцев удалить из города все зенитные орудия. В Киото восемь тысяч храмов, почти все буддийские. Я в одиночестве стоял у ворот одного из таких храмов, дзенского монастыря. Мне двадцать шесть лет, я опрятно одет, вымыт и выбрит, я пришел сюда, чтобы стать монахом или послушником. Жаркое летнее утро 1958 года. Я поставил на землю чемодан, в котором лежали только одежда, книги и туалетные принадлежности. Такси, на котором я сюда добрался, уехало. Передо мной серые отштукатуренные стены, футов шесть высотой, покрытые сверху черепицей из серой обожженной глины. За ними видны сосны с красивой кроной. Заботливые и умелые руки ухаживают за ними, обрезают ветви. Чуть дальше высится крыша храма: вершина плоская, бока покатые, с резко загнутыми вверх краями.

Я приехал в Японию несколько дней назад. Голландский корабль, на котором я прибыл из Африки через Бомбей, Сингапур и Гонконг, бросил якорь в Кобэ.

Никаких адресов, никаких знакомых, никаких рекомендательных писем. Денег у меня на три года умеренной жизни с редкими вспышками экстравагантности. Я не остался в Кобэ, а сразу же отправился в Киото (час езды на поезде). Я увидел зеленые японские поля зеленее лугов Голландии. Они пестрели серыми рекламными щитами. Я не мог их прочесть, и это делало картину сюрреалистичной. Я разглядывал попутчиков. Мужчины в старомодных европейских костюмах и белых рубашках, большинство без галстуков. Женщины в кимоно, маленькие и покорные, но с блестящими, любопытными глазами.

По-видимому, смотреть на меня было любопытно, так как они прикрывали рты ладошками, опускали взгляды и хихикали. Самый обычный по европейским меркам, здесь я оказался гигантом. Гигантом, пришельцем, редким созданием. Студент в форме, будто сошедший с фотографий времен Первой мировой войны, обратился ко мне на плохом английском. Турист ли я? Да, турист.

— Моя страна красивая, — сказал он.

Да, я заметил. Разговор прервался. Мы улыбнулись друг другу. Он угостил меня ароматной сигаретой. Я снова выглянул в окно.

Мне говорили, что Киото — это город храмов. Храмов и монастырей, таинственных, хранящих загадки, полных мудрости. Именно это я и искал. Мудрость, умиротворенность, безмятежность. В каждом монастыре есть ворота, дверь, вход, через который впускают тех, кто ищет мудрости, при условии, что ищущий искренен и честен.

Я стоял и смотрел на ворота. Небольшого размера деревянная конструкция в классическом китайском стиле, искусно сработанная черепичная крыша, множество украшений. Массивные створки были распахнуты.

Я оглянулся на улицу перед монастырем и обнаружил, что уже не один. У моих ног ходила курица, деловито высматривая в песке еду. Издалека приближался какой-то мужчина, толкавший перед собой тележку. Ветер донес запах жареной лапши. Мужчина вертел деревянную трещотку, и ее звук приподнял бы мне настроение, если бы я не думал о воротах. В монастыре никто о моем приезде не знал. Вчера я заночевал в небольшой гостинице. Швейцар говорил по-английски, и я спросил у него адрес действующего дзенского монастыря, в котором можно было бы изучать дзен. Он посмотрел на меня с удивлением: такие монастыри не были открыты для посетителей. Почему бы мне не отправиться туда или сюда: там сады и статуи, которыми можно полюбоваться. Если я захочу, он найдет мне проводника. Здесь любят свой город, и проводник показал бы мне множество достопримечательностей. Но я хотел изучать дзен.

Швейцар так и не понял меня. Он решил, что мне надо побеседовать с дзенским наставником, что я — журналист, собирающий материал для статьи. Мысль о моем желании поселиться в монастыре и стать монахом оказалась выше его понимания. Тем не менее я получил у него адрес и объяснения, как туда добраться.

Его объяснения оказались замысловатыми, и потому я взял такси. И вот я здесь. Продавец лапши подошел ко мне. Он остановил тележку и вопросительно глянул на меня. Я кивнул. Он принялся накладывать в миску лапшу и овощи. Очень приятный запах! Продавец замешкался, потом протянул мне пару палочек для еды, ложки у него не было. Я понятия не имел о цене и вручил ему пригоршню мелочи. Он легонько присвистнул и взял с моей ладони несколько монет, что-то около шести пенсов. Увидев, что я умею есть палочками, он облегченно улыбнулся и поклонился. Потом бросил немного лапши на землю, и курица набросилась на нее, словно это червяк. Мы оба рассмеялись. Да, подумал я, люди здесь, кажется, благодушные. Стоит, наверное, попытаться. И я качнул большой колокол из позеленевшей бронзы, который висел под крышей ворот. Продавец лапши торопливо поклонился мне и куда-то заспешил со своей тележкой. Позднее я узнал, что колокол был священным и пользовались им только во время религиозных церемоний, а от посетителей вовсе не требовалось шумно заявлять о своем приходе. Вот он, этот момент, ради которого я порвал с прежней жизнью и приехал сюда. Начало новой жизни, которую я с трудом себе представлял. Торжественный момент. Я — новорожденный, чистая страница. Радуясь и волнуясь, я вошел в сад и увидел монастырь во всем его великолепии, не огражденный стеной. Монастырь выглядел спокойным, погруженным в глубокое умиротворение. Казалось, он вырос из земли как часть сада, сада без цветов, но с камнями, кустами, деревьями и аккуратными ровными дорожками. И везде мох — множество разновидностей мха, от светло-серого до темно-зеленого. Спокойные, мирные тона. Впрочем, монах, шедший мне навстречу, вовсе не казался мирным. Трудно было признать в этом привидении своего современника. Нелепый гном в сандалиях на дощечках, благодаря которым он стал на два дюйма выше. Одет в черное платье, затянутое белым поясом так, что ноги были обнажены до колен. Его можно было принять за женщину, прачку или уборщицу, которую оторвали от корыта или тряпки. Монах быстро приближался ко мне, и его широкие рукава энергично развевались во все стороны. Голова гладко выбрита, а улыбка, убежище взволнованного японца, отливала металлом, поскольку зубы его были серебряными.

Не дойдя до меня нескольких шагов, монах остановился и поклонился. Его поклон заметно отличался от тех, к которым я привык. Японцы приветствуют вас поклоном, обычно делают это быстро и машинально. Спина согнулась на миг и тут же приняла прежнее положение. Но этот поклон был очень церемонным. Монах прислонил руки к бедрам и переломился в поясе так, что руки скользнули ниже колен. Я, как мог, скопировал его поклон.

— Добрый день, — сказал монах по-английски. — Что вам угодно?

— Я хотел бы встретиться с вашим настоятелем, — ответил я. — Хочу узнать у него, можно ли мне здесь пожить.

Я говорил медленно и четко, но он, по-видимому, не понял. Я показал на чемодан, затем на храм. Он следил за моим указательным пальцем, по-прежнему не понимая. Мы несколько секунд молча глядели друг на друга, затем он сделал знак следовать за ним.

На крыльце храма он указал на мои ботинки, и я снял их. Потом он кивнул на статую Будды, которая виднелась в открытых дверях храма, сделанных из деревянных планок и бумаги. Я поклонился Будде точно так же, как поклонился мне монах. Мы оба поднялись по деревянным ступеням, и монах провел меня в зал, где оставил одного. Чтобы войти туда, ему пришлось открыть две двери. Двери были раздвижными, они двигались между двумя деревянными решетками. Каждый раз он опускался на толстые циновки, которые лежали на полу, почтительно открывал дверь и повторял эту церемонию с другой стороны двери, закрывая ее. Я — на священной земле. В зале не было стульев, и я расположился в неудобной позе на полу. Мне хотелось курить, но нигде не было пепельницы, и я счел неприличным курить в такой обстановке, если тебе не предлагают. За мной была ниша, сделанная из некрашеного неструганого круглого дерева, из каких-то гладких и тонких стволов или толстых веток. В нише стояла статуя какого-то японского или китайского монаха, медитирующего в позе двойного лотоса[1].

Его стеклянные глаза рассеянно смотрели на пол, взгляд был направлен на точку метрах в трех от него. Никто не появлялся, и у меня было время как следует рассмотреть статую. Различия между статуей Будды у входа в храм и статуей монаха бросались в глаза. Легкая улыбка делала Будду добрым, от него исходили умиротворенность и сострадание. Монах же казался напряженным и целеустремленным. Губы плотно сжаты, он был сосредоточен на чем-то, не принадлежащем этому миру. От него исходила сверхчеловеческая сила, могучая энергия. Но в чем-то обе статуи были похожи. И Будда, и монах были свободны, свободны от всех забот, реальных или воображаемых. Позже мне рассказали, что это — статуя основателя монастыря, дзенского учителя, жившего в Средние века, одного из самых замечательных персонажей в истории дзен-буддизма.

Деревянный монах заинтересовал меня, но немного спустя я отвернулся от его стеклянных глаз и стал смотреть в сад. Был теплый день, дверь в сад была открыта. За моей спиной курились благовония, их аромат успокаивал меня. Дверь вела на террасу, за ней виднелся сад камней с прудом, в котором лениво плавали золотые рыбки, покусывая кусочки брошенного в воду хлеба. Вдруг на веранде появился какой-то монах с тряпкой. Он с силой прижимал тряпку к полу и при этом быстро передвигался, что напомнило мне кадры из старых комедийных фильмов. Вскоре он появился снова, двигаясь как и прежде и напоминая большого жука. Я по-прежнему смотрел в сад, перед глазами у меня по-прежнему стояла статуя учителя, и я чувствовал исходящую от этого человека угрозу. Тогда я еще не знал, что этот легендарный учитель, многие годы изучавший дзен, не воспользовался своим высоким званием и на протяжении двадцати лет скрывался от людей. Он жил вместе с нищими и бездомными под мостами Киото и внешне ничем не отличался от них. Император, последователь дзен-буддизма, слышал о том, что некий великий учитель прячется в столице, по слухам где-то среди городских бродяг. Говорили, что он очень любит дыни. Император переоделся, наполнил большую корзину дынями и отправился с ней по городу. Под одним мостом он встретил нищего, глаза которого как-то необычно сверкали. Он указал нищему на корзину и сказал: «Возьми дыню, но только не руками», на что нищий ответил: «Дай мне дыню, но только не руками». Вскоре император пожертвовал немало денег на строительство дзенского храма и сделал этого учителя его настоятелем.

Ожидая, когда кто-нибудь придет, я вспомнил слова о том, что поиски Бога — это двойное действие. Ищущий его с болью карабкается вверх, и в то же время, но он об этом даже не подозревает, его подталкивают. «Неплохо было бы, — подумал я, — если бы этот могущественный учитель помог мне в моем движении к высшим сферам».

Пока я размышлял, вошел монах. Я смущенно поклонился, монах кивнул и велел следовать за собой.

Мы вернулись на крыльцо, и я снова надел ботинки. Мы миновали галерею с такой же крышей, что и на воротах, и вошли в небольшой дом. Вероятно, здесь-то и жил настоятель монастыря. Я читал, что дзенские наставники живут отдельно от монахов и не слишком-то утруждают себя монастырскими делами. Ежедневные заботы их минуют. Они заняты другим: духовным наставлением монахов и послушников, которых принимают у себя по очереди.

Мы поднялись на второе крыльцо, и я увидел там пару больших башмаков западного образца в окружении японских сандалий. Монах раздвинул дверь и удалился. Я оказался в комнате с пожилым японцем благородного вида и молодым западным человеком, пристально смотревшим на меня. Я поклонился, мне ответили двумя приветливыми кивками.

— Садитесь, — проговорил молодой человек по-английски с американским акцентом.

По-видимому, ему было лет тридцать с небольшим. Его джинсы и полосатая рубашка совершенно не соответствовали тому, что его окружало.

— Меня зовут Питер, — сказал американец. — Вам повезло, что я оказался поблизости, поскольку здесь говорят только по-японски. Наставник хотел бы узнать, почему вы поставили свой чемодан в зале храма.

Дальнейший разговор проходил между наставником и мною. Американец только переводил и никак не комментировал то, что слышал.

Я немало прочел о дзенских учителях и знал, что они не любят много говорить и предпочитают вообще обходиться без слов. Если верить книгам, они могут внезапно закричать, подставить идущему подножку, дать подзатыльник или сказать что-то, лишенное всякого смысла. Я решил высказаться по возможности кратко и четко.

— Я приехал сюда, — начал я, — чтобы узнать смысл жизни. Буддизму известен смысл, который я пытаюсь отыскать, буддизм знает, какой путь ведет к просветлению.

Проговорив эти слова, я пришел в замешательство. Я чувствовал, что у жизни должен быть смысл, и поэтому довольно глупо прозвучало мое признание в том, что смысл жизни мне неизвестен. Но я не знал, как сказать по-другому. К моему удивлению, наставник тут же ответил, хотя я был уверен, что он промолчит. Когда Будду спрашивали, существует ли у жизни смысл, бесконечна ли Вселенная, можно ли говорить о ее первопричине, он вместо ответа хранил «благородное молчание». Таким образом он давал понять, что вопросы были неправильно сформулированы. Мозг — это инструмент для решения довольно специфических задач. Столкнувшись с подлинными тайнами, мозг начинает буксовать: он не способен ни правильно сформулировать вопросы, ни дать на них ответы. Чтобы прийти к истинному пониманию, к просветлению, необходимо воспользоваться совершенно другим инструментом — интуитивным озарением, которое можно развить в себе, следуя буддийскому восьмеричному пути[2].

Будда как человек практичный хотел, чтобы его ученики использовали открытый им метод.

Однако дзенский наставник, старик в скромном сером одеянии, лет под восемьдесят, но с ясными, сверкающими глазами, не желал хранить благородное молчание.

— Ну что ж, — сказал он, — у жизни есть смысл, хотя довольно странный. Когда вы пройдете весь путь до конца, вы поймете, что просветление — это шутка.

— Шутка, — повторил американец и с серьезным видом посмотрел на меня. — Жизнь — это шутка, когда-нибудь вы это поймете. Не сейчас, но со временем.

Я спросил, могу ли я стать его учеником. Учитель утвердительно кивнул, чем очень меня удивил. Вероятно, прочитанные мною книги о дзен-буддизме написали недостаточно сведущие люди. В них сообщалось, что дзенские наставники неохотно берут новых учеников, почти всегда обставляя его вступление всевозможными препятствиями. Например, говорили, что наставник слишком стар, болен или занят и потому не может принять нового ученика. Или что желающий не готов к ученичеству, но его могут временно взять в монастырь как дровосека или земледельца.

Ничего подобного, меня готовы взять в ученики, но при одном условии: чтобы я пробыл здесь восемь месяцев. За меньший срок я ничему не научусь.

— Я готов остаться на три года, — заявил я.

— В этом нет нужды, — ответил наставник. — Для человека три года — это слишком большой срок. Вам не нужно связывать себя обещаниями, достаточно просто пробыть здесь восемь месяцев. Зафиксируйте этот срок в своем сознании. Привыкните к мысли, что останетесь здесь на восемь месяцев. Это непросто. Мы встаем в три часа утра, а ложимся в одиннадцать. Много занимаемся медитацией, работаем в саду, здесь есть свои трудности, а вам к тому же будет нелегко из-за непривычной обстановки. Все будет чужим: язык, то, как мы сидим, еда. Вы не получите никакой выгоды из того, чему здесь научитесь. Но это не страшно: вы научитесь чему-то новому для себя, а это никогда не помешает.

Наставник говорил долго, то и дело прерываясь для того, чтобы Питер перевел. Когда он кончил, я подумал, что теперь могу задать несколько вопросов. Я попытался сформулировать их поточнее, но все они сводились к одному: есть ли в жизни смысл? Наставник покачал головой.

— Я могу ответить на ваши вопросы, но не буду этого делать, потому что вы не поймете ответа. Представьте себе, что у меня есть чайник, а вы хотите пить. Я готов налить вам чая, но для этого вам необходима чашка. Если я налью чай вам в ладони, вы их обожжете. Если я налью чай на пол, я испорчу циновки. Вам необходима чашка. Эту чашку вы создадите в процессе обучения.

После слов о чае ему, вероятно, захотелось пить, и он что-то сказал Питеру, который вежливо поклонился и вышел. Вскоре он вернулся, неся на подносе чайник, чашки, блюдо с печеньем, сигареты и пепельницу.

Наставник расслабился, и атмосфера в комнате сразу же изменилась. Питер прислонился к стене, а наставник потерся спиной об один из вертикальных брусьев. Я тоже сменил позу — от сидения на коленях у меня заболели ноги.

— Вы приехали из Голландии, — сказал настоятель. — Я читал о вашей стране. Вы строите плотины и выкачиваете воду, отвоевывая территорию у моря. Иногда воде удается прорваться, и тогда вы строите новые плотины, начинаете всё заново.

— Между Японией и Голландией была война, — сказал я.

— Да, — сказал наставник, — великая война. Много моих учеников погибло. Война — это упражнение. Теперь у нас мир, и люди упражняются по-другому. Многое строится только для того, чтобы его внезапно уничтожили, а потом построили заново. Вы обвиняете в этой войне японцев?

— Нет, — ответил я. — Я жил во время войны в Голландии и связываю ее зло, ужас и жестокость с немецкими солдатами. С Японией я ничего не связываю. Я уже побыл немного в вашей стране — она очень красивая. У японцев добрые лица.

Наставник улыбнулся. Он протянул мне еще одно печенье и чашку горького зеленого чаю, после чего беседа подошла к концу. Наставник выпрямился, Питер снова сел на колени, а я встал и поклонился.

На улице меня ждал монах с моим чемоданом в руках.

— Ваше жилье, — сказал он и указал на небольшой дом в другом конце сада.

Дом оказался заброшенным. Предоставленная мне комната была большой, но грязной, циновки сильно потерты, решетки, образующие стены, сломаны, а бумага в них порвана.

Монах принес швабру, тряпки и ведро. Он показал мне водопроводную колонку за зданием, потом достал рулон бумаги, какие-то инструменты и принялся приводить в порядок стены. Через несколько часов комнату было не узнать. Починив окна и дверь, монах улыбнулся, поклонился и отправился назад в храм. Я лег на пол, подложив под голову чемодан. Найденное блюдце послужило мне пепельницей. Я удовлетворенно задымил. «Вот я и здесь, — размышлял я, — достиг истока мудрости. Есть возможность чему-то научиться». И все-таки я чувствовал себя не в своей тарелке, обстановка была очень непривычной. Восточный храм с покатой крышей, бумажные стены, потолочные балки, до которых достаешь головой, невысокие фигурки в темных одеяниях. Перед тем как я провалился в сон, в сознании сверкнула мысль: «Наверное, лучше было купить старую рыбацкую лодку и плавать на ней по Внутреннему Голландскому морю».

 

Глава 2

Медитация — это больно

 

Тук-тук. «Кто-то стучит деревяшкой о деревяшку», — подумал я. Я дернул за тонкий шнур и зажег тусклую лампочку. Три часа ночи. Интересно, кто это в три часа ночи стучит деревяшками? «Ах да, — вспомнил я, — я нахожусь в монастыре и обещал восемь месяцев подряд вставать в три часа ночи». Пока я, ударяясь головой о потолочную балку, торопливо одевался, путаные и злые мысли устроили в голове стычку. Было холодно, глаза так и слипались. Я ударился головой еще раз и обнаружил, что вышел наружу. Я дрожал, прислушиваясь к новым звукам. Разбудивший меня монах продолжал свое занятие в нескольких сотнях шагов отсюда: он стучал деревяшками и выкрикивал имена тех, кого хотел разбудить. В храме звонил колокол, где-то неподалеку бил гонг. Я сполоснул во дворе лицо и руки, на ощупь причесался. Ни света, ни зеркала, ни времени побриться у меня не было. Было всего три минуты с момента пробуждения, чтобы добраться до зала медитации. Вчера вечером Питер рассказал мне немного о распорядке дня. Все должно происходить быстро — времени на раздумье и колебания нет: вставай, одевайся, мойся и шагай в зал для медитации!

Зал располагался в другом конце сада — просторное помещение с широкими и высокими скамьями вдоль двух стен. На скамьях лежали циновки и подушки, по нескольку у каждого монаха. В центре зала возвышался большой алтарь со статуей Маньчжурши, бодисатвы медитации, с мечом для отсечения мыслей в руке. Курились благовония. Войдя, следовало поклониться сначала Маньчжурше, затем старшему монаху, который сидел у входа и следил за происходящим в зале. Потом подойти к своим подушкам и снова поклониться. Эти подушки священны — когда-нибудь вы достигнете на них просветления, обретете свободу и разрешите все свои проблемы.

После чего вы быстро садитесь, скрестив ноги и выпрямив спину. Смотреть нужно прямо перед собой широко раскрытыми глазами. Медитация начинается после того, как старший монах ударит в колокол. Через двадцать пять минут он ударит снова. Предполагается, что вы просидите двадцать пять минут, не издав ни единого звука, спокойно чередуя вдох и выдох и пребывая в состоянии глубокой сосредоточенности.

Теперь можно выйти из зала и снова вернуться в него через пять минут к началу следующего двадцатипятиминутного периода. По окончании двух периодов монахи один за другим покидают зал и отправляются в домик к настоятелю. Потом завтракают. Горячий вареный рис, маринованные овощи, всё это запивают китайским чаем без сахара. Объясняя это в зале для медитации, Питер заставил меня сесть на подушки.

— Положи правую ногу на левое бедро, — сказал он.

У меня не получилось.

— Попробуй скрестить ноги.

Я сел на манер портного.

— Попробуй еще, — сказал Питер.

У меня ничего не получилось — мышцы на бедрах были слишком короткие и неэластичные. Питер грустно покачал головой.

— Будет больно, — предупредил он, — но нужно обязательно научиться.

— А можно медитировать, сидя на стуле?

— С чего это вдруг? — усмехнулся он. — Ты что, старик? Инвалид? Выбрось эту чепуху из головы. Ты молод и сумеешь справиться со своим телом, а мышцы со временем разовьются. Ты скрещиваешь ноги, бедра опускаются вниз, мышцы постепенно растягиваются. Если упражняться ежедневно, через пару месяцев сядешь в полулотос, а через год в полный лотос. Когда-то у меня были точно такие же трудности. К тому же я был совсем негибкий.

— Но почему эти лотосы так важны?

— Чтобы правильно сосредоточиться, дух должен пребывать в равновесии, а для этого должно пребывать в равновесии тело. Двойной лотос — это поза истинного равновесия. В полном лотосе ты достигаешь безмятежности, так как ничего более не случится. Твоя душа успокоится, дыхание станет ровным, поток мыслей прервется. Когда держишь голову и спину прямо, все нервные центры в твоем теле работают правильно. Если тебе не нравится двойной лотос и ты даже не пытаешься его осилить, ты столкнешься с лишними неприятностями, но при этом сохранишь иллюзию того, что делаешь все просто и приятно.

— Но почему нельзя медитировать, сидя на стуле?

— Медитировать можно в какой угодно позе, — ответил Питер. — Но среди них есть лучшая, ей мы тебя и научим. Ты пробудешь здесь восемь месяцев, и мы тебя всему научим. Будь только послушным и поменьше говори. Чем больше говоришь, чем больше занимаешься самооправданием, тем больше времени теряешь. Возможно, у тебя много лишнего времени, но мы — люди очень занятые.

«Дзен свободен, — подумал я, — свободен от забот, нестеснен, непривязан. Ха!»

О Питере я узнал позже. Когда-то он был солдатом и попал в Японию в составе американской оккупационной армии. Случайно встретил на улице дзенского учителя, и эта встреча произвела на него такое впечатление, что позднее он снова приехал в Японию. Как и я, он вошел в ворота этого монастыря, хотя в отличие от меня уже знал настоятеля. Прожив в монастыре около года, он купил неподалеку от него дом и поселился там. На жизнь он зарабатывал играя на пианино и обучая пению, но каждое утро (для меня три часа утра были еще серединой ночи) приходил к настоятелю и почти каждый вечер медитировал в монастыре. К моменту нашей встречи Питер уже десять лет учился у настоятеля и был очень продвинутым учеником.

Сначала я думал, что окажусь под его опекой, но на протяжении первого года почти его не видел. Приходя в монастырь, он направлялся прямо в зал, а после медитации уходил домой. Немало времени он проводил с настоятелем, но меня к нему в дом просто так не пускали. Настоятель принимал меня только в ранние часы, сразу после утренней медитации, это посещение было строго обязательным. Наставник сидел на возвышении, а ученик почтительно ему кланялся. Ничего личного в общении не было. Япония — страна внешних форм и строгих правил поведения. Иногда я случайно встречался с настоятелем в саду и при желании мог задать ему любой вопрос, но явиться к нему домой запросто, как это делали Питер и старший монах, я не имел права.

Поскольку говорили здесь только на японском, мне предстояло его изучить. Жившая по соседству женщина согласилась давать уроки, и ежедневно я час занимался с ней, а потом час или два делал домашнее задание. Постепенно я начал немного понимать по-японски, а заговорил на нем только через полгода, но говорить бегло и правильно так и не научился.

Первое занятие медитацией навсегда врезалось мне в память. Боль в теле началась уже через несколько минут. Бедра дрожали, как скрипичные струны. Ступни превратились в горящие головешки. С трудом удерживаемая в вертикальном положении спина, казалось, сама собой раскачивалась и скрипела. Время текло невообразимо медленно. Ни о каком сосредоточении не было и речи, к тому же я не знал, на чем следует сосредоточиться, а просто сидел и ждал, когда же ударит колокол и мои мучения наконец прекратятся.

Впоследствии мне приходилось наблюдать за новичками, японцами и западными людьми, но не довелось увидеть никого, кто был бы таким неуклюжим, как я. Многим сразу же удавалось сидеть в равновесии, а мне понадобилось три месяца, чтобы перестать раскачиваться и научиться правильно складывать ноги. Худшее к тому времени было позади, однако мои страдания на этом не кончились, поскольку существуют разные виды страдания.

Медитация сложна для всех. Наша индивидуальность принуждает нас к активности: мы ходим туда-сюда, жестикулируем, что-то говорим, шутим, доказывая таким образом самим себе и окружающим, что существуем, что наша индивидуальность является чем-то значительным.

Нас пугает тишина, страшат свои собственные мысли, хочется послушать музыку или посмотреть фильм. Нам необходимо отвлечься, для чего мы наводим порядок, закуриваем, выпиваем, выглядываем в окно. Все эти занятия во время медитации отсутствуют.

В дзен-буддизме существует упражнение кинхин. Монахи, просидев неподвижно несколько часов, ходят по кругу, продолжая пребывать в медитации. Только старший монах, ответственный за это упражнение, следит за временем и за тем, куда он держит путь. Все остальные просто ходят за ним.

Когда я впервые принял участие в кинхине, я вынужден был покинуть круг и выйти из зала в сад. Я прислонился к дереву и смеялся до тех пор, пока у меня не потекли по лицу слезы. Я, путешественник, битник (тогда еще не было хиппи), свободный человек, ходил строем и отсчитывал время!

Медитация — это упражнение, призванное освободить человека от всех пут. Я был связан мыслью, мною же созданной, что я ни к чему не привязан. Японский физик, приходивший к нам на вечернюю медитацию, рассказывал, что, когда он пытается сосредоточиться, ему очень трудно удержаться от смеха. Сидеть молча — это способ отойти от себя, изолировать себя, порвать не только с тем, что тебя окружает, но и с тем, что пребывает в твоем сознании. Позже мне дали коан [3]для обучения сосредоточенности, и я понял, что сосредоточенность может быть рассеяна самыми простыми вещами. Воспоминание о вкусном супе, съеденном много лет назад в ресторане, заставляет человека десять минут размышлять над совершенно разрозненными фактами и вызванными ими ассоциациями. Медитировать — значит сидеть молча, в правильной позе и сосредоточиться на каком-то предмете, не важно каком. На Будде, на Христе, на камне, на ничто, на вакууме, на безоблачном синем небе, Боге, любви… Занимаясь дзеном, сосредоточиваются на коане — истории, которую учитель дает ученику. Человек старается стать одним целым с коаном, сократить расстояние между ним и собой, потеряться в нем, пока все не отпадет, не исчезнет и не останется ничего, кроме коана, заполнившего собой весь мир. Если это удается достичь, последует просветление, озарение. Все очень просто, но на деле невозможно или почти невозможно, ибо, будь оно совсем невозможно, всякая мистика и обучение мистике утратили бы всякий смысл. Но мистицизм стар как мир: «свободные люди», «мудрецы», «святые», «пророки», «адепты», «архаты», «бодисатвы», «будды» появились благодаря всевозможным школам и техникам, которые разрушают эго, уничтожают «я».

Медитировать в одиночку, особенно новичку, почти невозможно. Медитацией следует заниматься в группе, где заранее оговаривается, как долго медитация будет продолжаться. Наше тщеславие (или стыдливость) не позволяет нам закончить упражнение раньше установленного времени. У других получается, значит, получится и у меня. Тщеславие — не всегда отрицательное чувство: для достижения определенных целей оно может оказаться полезным. Другие не раскачиваются, значит, и я не буду раскачиваться. Я слишком горд, чтобы стонать от боли или почесать себе шею. Я просто сижу молча, как и все. Если так думает каждый, группа сидит неподвижно. Это не значит, что я вообще не раскачивался и не стонал, ибо у тщеславия есть свои пределы. Боль была порой настолько сильной, словно я сидел на горящей куче хвороста, и тогда мои зубы начинали отбивать дробь и я всхлипывал, не в силах более сдержаться. Заметив мое состояние, старший монах отправлял меня на двадцать пять минут в сад, где я ходил туда-сюда, не прерывая медитации, так, чтобы он со своего места меня видел.

Первый день в монастыре прошел спокойно. После утренней медитации меня не пустили в комнату настоятеля и отослали к себе. Потом кто-то пришел и позвал меня завтракать. Все сели на пол за низенькие столики в позе лотоса, мне разрешили опуститься на колени.

Так было легче, но ненамного — в столовой был твердый деревянный пол. Перед едой монахи пропели на китайском языке сутру , одну из проповедей Будды, а повар отбивал в это время на деревянном барабане такт. Пение звучало завораживающе: монахи делили слова на слоги и монотонно бубнили их, внезапно обрывая. Потом нам подали небольшие чашки с рисом и горячей водой, а к ним миску с приятными на вкус солеными овощами. Нам подали также такуан, блюдо из маринованной желтой редьки. Я положил несколько кусочков в рот, но они оказались слишком острыми, и я скорчил отчаянную гримасу, оглядываясь по сторонам и ощущая, как пот выступает по всему телу. За столом запрещалось разговаривать, но все, даже суровый старший монах, рассмеялись, увидев мою реакцию. Позже я привык к этому вкусу, полюбил такуан и даже заимел привычку, проходя через кухню, тайком им угощаться.

После завтрака мы работали. Мне дали швабру и отвели в какой-то длинный коридор. Потом меня ожидало еще несколько коридоров. Наконец раздался удар колокола, и наступил часовой перерыв. Я пошел к себе в комнату и тут же заснул. Было шесть утра, очень раннее для меня время.

В семь часов я отправился вместе со всеми в огород собирать огурцы. Монахи смеялись, болтали и подталкивали друг друга. Большинство из них были молоды, от семнадцати до двадцати одного года. Было и несколько человек постарше, но я познакомился только с молодыми, старшие держались довольно замкнуто.

У старшего монаха была своя комната. Фактически он являлся главой монастыря, по своему положению был выше других, и поэтому к нему относились с особым почтением. Он беседовал с гостями, управлял монастырем, оплачивал счета, принимал пожертвования, писал письма. Моя ежемесячная плата за пребывание была оговорена с ним и составляла около двух фунтов в день за стол и кров — платить меньше этой суммы мне никогда не приходилось.

Еще один старый монах работал поваром. Каждодневное меню было простым: овощи, рис, ячменная каша; мясо отсутствовало, иногда лапша или блюдо из тушеных овощей, напоминающее китайское чап-чжой[4], которое получалось у повара особенно вкусным. Время от времени случались праздники, и тогда повар с двумя-тремя помощниками готовил сложные блюда. Но чаще всего пища была очень простой и не особо питательной. Через несколько недель я совсем ослаб и почувствовал себя больным. Монахи вызвали врача, и тот предписал мне лучше питаться. Поэтому я получил разрешение один раз в день есть вне монастыря (в том случае, когда разрешалось выйти на улицу, ибо иногда монастырь отгораживался от внешнего мира, и тогда ворота запирали на целую неделю), и я посещал ресторанчик по соседству, где подавали жареный рис и мясные салаты.

Днем занятие медитацией продолжалось: четыре периода, всего два часа. Обедали рано, в четыре часа, и больше уже не ели. Вечером медитировали с семи до десяти часов. В дзенских монастырях время медитации строго не фиксируется. Зимой она длится дольше, чем летом, но даже эта облегченная продолжительность в шесть часов давалась мне очень и очень нелегко. Несмотря на это, я не оставил медитацию — тщеславие не позволило мне отступить.

Мне приходилось как-то читать о том, что медитация опасна и ею можно заниматься только под наблюдением наставника. Не думаю, что это так. Если несколько здравомыслящих людей желают вместе помедитировать час-другой, это пойдет им только на пользу. Однако, если им захочется увидеть некий таинственный свет, астральных помощников, видения, духов в окружении ослепительного сияния, общая атмосфера наверняка станет напряженной, и это приведет к неприятным последствиям. Буддизм предназначен самым обычным людям: это метод, преобразующий повседневную жизнь и дела обычного человека в духовное упражнение. Буддизм — вовсе не школа для колдунов. С его помощью вы не предскажете будущее и не узнаете, были ли в прошлой жизни Людовиком XIV. Не советую также использовать буддизм как средство для открытия третьего глаза, посредством которого вы сможете увидеть цвет ауры окружающих.

 

Один чаньский наставник отправился с несколькими учениками в столицу и остановился отдохнуть возле реки. Монах из другой секты спросил кого-то из учеников чаньского наставника, способен ли его учитель творить чудеса. Мой собственный учитель, сказал монах, выдающийся человек, обладающий небывалыми способностями. Он может стоять на берегу реки и рисовать в воздухе иероглифы, а у человека на противоположном берегу они будут появляться на листе бумаги. Чаньский монах ответил, что его наставник тоже выдающийся человек, способный совершать невероятные чудеса. Например, когда он спит, он спит, а когда ест, он ест.

 

В Тибете возникали школы, в которых буддизм был смешан с другими методами. Последователи этих школ утверждали, что они обладают сверхъестественными способностями: могут летать, появляться сразу в нескольких местах одновременно, заставлять предметы исчезать в одном месте и появляться в другом. Вполне возможно, что это правда, но я сомневаюсь, что такого рода сверхъестественные способности имеют какую-либо ценность. Дзенские учителя нередко высказывались по этому поводу, полагая, что сверхъестественный дар — это преграда на пути к просветлению, познанию и истинному пониманию. Будда никогда не хвастался своими сверхъестественными способностями. Он учил методу восьмеричного пути и своим собственным примером показывал людям, как по нему идти.









Читайте также:

Последнее изменение этой страницы: 2016-03-25; Просмотров: 52;


lektsia.info 2017 год. Все права принадлежат их авторам! Главная