Лекции.ИНФО


Проза. Мистика. Сказка. Чайка. Забытая сказка



 

"Петя, Петя, Петушок, золотой гребешок, кудрявая головушка, красивая бородушка… Выйди, Петя, погулять… Красных девок по...."

— Оставь меня в покое, сволочь!

Паренек привстал со скамьи, рассматривая свое отражение в мутном, как сознание, зеркале. Пригладил пятерней рыжие кудри, потеребил в недоумении куцую бородку, придающую изнывающему от скуки ботанику вид утомленного философа, ищущего смысл там, где его нет изначально.

"Выйди, милый, погулять."

Бедняга затряс головой, стараясь избавиться от надоедливого голоса в голове.

Мучаясь от похмелья, сжал ладонями виски, юлой закружил по комнате, умоляя разум вернуться.

— Где я, мама?

"Забыл, сердешный? Ты поехал навестить выжившую из ума восьмидесятилетнюю бабку, до сих пор не переписавшую пятнадцать соток и покосившуюся хибару на единственного горячо любимого внука. Ту самую заблудившуюся в окостеневших извилинах маразматичку. Её-её — застрявшую во времени, словно тромб в склеротических венах, старуху.

Выйди, Петя, погулять..."

Точно.

Петро отправился с инспекцией за сотни миль от Москвы, когда до семьи Курочкиных донесся слух об очередной бабушкиной блажи. После того, как бригада таджиков выкорчевала в саду все яблони, Анна Пална начала капитальный ремонт дома. Зачем?

— Клад ищет, не иначе, — предположил старший Курочкин и добавил: — Петро, сгоняй на недельку в Дальние Заводи, разузнай обстановку, доложишь лично.

И хитренько так подмигнул.

— Коль невмоготу станет или бабка чудить начнет, на чердак лезь, по-тихому, без свидетелей. Скажу как на духу, лучше тещиного самогона я не пивал. На особых травах она магарыч настаивает, сто грамм вставляет не хуже марафета.

Прав батя, торкает не по-детски, утро на дворе, а до сих пор не отпустило. Да и голосок этот мерзкий в голове. Бабуля дурману не жалеет.

— Поезжай, сынок, на вольном воздухе забудешь свою зазнобу, — вторила отцу мама. — Нас, женщин, перед фактом ставить надо, чаще поводок натягивать, намекать, кто в доме хозяин. Такого бравого парня на московского пижона променять? Он ее через неделю бросит, дуру замкадную, а ты не плошай, не подбирай второсортицу. Развейся! Девки деревенские — ух, какие горячие!

Раненое сердце под руку с униженным самолюбием — плохие советчики, но когда душа жаждет сатисфакции — мотиваторы отменные.

Не пришлось родителям долго уговаривать Петра. Сын отбыл на задание, не сказав пацанам дворовым ни слова, изменщице ни полслова, лишь в надежде на цивилизацию прихватил комп да пару сменного белья.

Укаченный в жестком вагоне, нарисовался он тем же вечером пред очами Анны Палны и бригады загорелых гастарбайтеров, переставших разбирать сарай и выстроившихся за ее спиной группой поддержки.

Скрюченная грыжей Баба Яга с дьявольской свитой, ни дать ни взять.

«Батюшки святы!» — радостно воскликнула старушонка и, упершись сухонькими ручками в поясницу, со скрипом (Ох ты, ёшкин кот!) выпрямилась. Передав клюку главному «черту», бодро, не хромая, зашагала навстречу.

Приподнявшись на мыски, чмокнула любимого внучка в рыжую щетинку:

— Золотой мой мальчик вернулся! Думала, забыли меня.

И радостно кудахча, потащила усталого ревизора в дом.

Петя неожиданно вспыхнул от стыда, протолкнул в горле колючку:

« В корень зришь, бабуля, забыли тебя совсем, лишь о сотках проклятых помним».

 

***

 

— Петруша, внучок, кушать иди. Я блинов твоих любимых напекла, медом гречишным сдобрила. Да сбитня наварила, побалуешься малек!

Блудливая дразнилка, нудившая в больной голове с самого утра, затихла.

Молодой человек сглотнул голодную слюну и не на шутку испугался.

«Неужели бабуля о початой бутыли на чердаке догадалась? С какой стати опохмелку затеяла?»

Но бабушка никаких претензий не выказала, на пьянство внуку не пеняла и за произвол не корила, лишь вздыхала да приговаривала:

— Какой ты неказистый, Петушок, нескладный, аки колун нетесаный, зря, что с городу приехал. Были бы силы, превратила тебя в ладного молодца, писаного красавца. Всех вас под одну гребенку чешут, ни рожи ни кожи! Девка ли парень, не признать, волос долог, да ум короток. У нас как было? Идет молодец — статный, высокий, косая сажень в плечах, а за ним пава лебедушкой белой плывет.

Причитала так старушка, да по хозяйству хлопотала.

Сняв заслонку с печи, ухватила с пылу, с жару горшок с вареной картошкой.

— В мундире, как ты всегда просил.

Всегда просил? Точно так. Сядут, бывало, друг против друга, схватят по бульбе, и давай на пальцы дуть да хохотать. Бабушка все три очистит, пока он с одной возится.

Петр счастливо улыбнулся.

— Спасибо, ба!

— За что, внучек?

Петька понурился, взяв самую большую картофелину, занял руки.

«У Аннушки с головой все в порядке, зря предки паниковали. Зря надеялись на ее скорый конец и обретение недвижимости в дальнем Подмосковье. Пора возвращаться в город. Уже неделю как в безвременье канул. Мобила не берет, Инета нет, без виртуала ломает, знакомых раз, два и обчелся».

— Соколик, спознался с кем в деревне-то? — бабуля словно прочла его грустные мысли.

Вздохнув тяжело, сама ответила:

— Молодежь разбежалась, куды глаза глядять, а раньше на Купальницу до первых куров гуляли, до неба костры жгли.

— С соседями только познакомился. Дома через один пустые, заколоченные стоят.

— И то правда, поразъехались, горемычные. Да только вернутся загодя, до Ивановой ночи. Ужо сегодня эта.

Петруша нахмурился, не уразумев, а бабушка, не заметив удивления, продолжала:

— С Ванютой и Машутой сдружился? С сиротками соседскими?

«Ага, веселые ребята и гуляют не по-детски», — подумал, но не сказал.

— Только странные они какие-то, ба.

Пална сморщила лицо — печеное яблочко. Подперев ладошками щеки, зацокала языком:

— Все так, все так. Тяжело им, Петруша. Мать их как опросталась, сразу отошла, отец скорбел, пил горькую, а только поднял близняшей, на севера подался, на заработки, да сгинул там. Люди говорят, на приисках убили, а там, кто знает.

Истово перекрестилась на образа.

— Вот брат с сестрой и колтыхаются одни-одинешеньки. Хозяйство на своих плечах тянут. Может, и чудные они, не один ты смекаешь, а пожалеть их надо бы.

Странные — мало сказано. Петя, не расслышав последних слов, погрузился в воспоминания.

 

***

 

Ты вчера как спать завалилась, я помыкался малость от безделья, совет батин вспомнил, на чердак полез. Слава Богу, фонарь захватил, а то в вениках, что на притолоке сушатся, да в паутине, что с потолка лоскутами висит, заблудился бы. Стрёмный у тебя чердак, баб Ань, инфернальный. Суета сует, как говорят. Одних трав на фармацевтический гербарий хватит. Этажерки забиты пыльными книгами и вот-вот рухнут. Пол завален стопками газет, ставших мышиным царством. Зачем тебе корзина с мамиными куклами и моими сломанными машинками, к чему коллекция сундуков от мала до велика? Воспоминания в них хранишь? А заросшие паутинным саваном козьи черепа? Рога, нанизанные бусами на рыболовную леску? Облезшими заячьими лапками и трухлявыми хвостиками забиты ящики трюмо. Зеркало пошло коррозией и отразило вместо меня инопланетного монстра.

Пятилитровый штоф я нашел под ворохом старых, побитых молью одеял, успев помянуть недобрым словом отца. Мог бы предупредить о веселом чердаке.

Потом каялся, прав батя, самогон ты гонишь отменный. Меня забрало с первого глотка.

Тяжелый травяной запах ударил в нос, аж слезы брызнули. Искрящееся тепло пробежалось по жилам, чувства обострились стократно. Обоняние, зрение, слух. Святая Троица! Прости, Господи. Голова закружилась от пряного аромата разогретого на солнце сена. Опьянев, я тут же оглох от громового раската, сверчковой трели, а потом ослеп от заигравших всеми цветами радуги сухоцветов под притолокой.

И тут в неистовые партии сверчков вмешались человеческие голоса. Беседовали на улице, у калитки.

— Как думаешь, Вань, удобно ли проситься в гости?

— Легко! Луна нынче не выйдет, старая ведьма проспит до утра.

Это он о тебе, ба?

Подкрался я к крошечному окошку на чердаке, оттерев пыль со стекла, выглянул во двор.

Никого не видать.

Старясь не шуметь, спустился вниз и замер в сенях перед входной дверью. Вздрогнул всем телом, когда в косяк постучали. В ту же секунду, словно ждали. Рука моя сама потянулась к засову.

— Привет! Угостишь соседей чайком? — прошелестели вкрадчивые голоса.

— Вот, пришли знакомиться, меня Иваном зовут, — пробасил мужской.

Темная фигура дружелюбно протянула в проем пятерню.

— Марья, сестра его, — пискнул женский.

Фонарь выхватил из темноты веснушчатое лицо блондинки, прикрывшей от яркой вспышки глаза.

— Простите, — я нажал на кнопку, гася свет. Отогнав сомнения, пожал руку и отступил на шаг, приглашая соседей войти.

— Добро пожаловать!

Молодые люди вроде как растерялись, а может, помялись для порядка, не знаю.

Перешагнув порог, огляделись. Две пары глаз тщательно осмотрели темные сени, ощупали стены, увешанные всесезонным тряпьем, скользнули по облезлому дощатому полу, задержались на сваленном в кучу садовом инвентаре. Соседи впервые попали в твой дом, бабуля?

Шагнув в красный угол в светлице, девушка троекратно перекрестилась и зачем-то сплюнула в сторону. Брат к святым ликам не пошел, сразу уселся за стол, ненавязчиво намекая на угощение.

Украденный с чердака самогон пошел на «ура». Странные ощущения сверхвосприимчивости улеглись, их место заняло чувство всеобъемлющей любви к божьим тварям от мала до велика. К сверчку, пиликающему за печкой, к мыши, испугано юркнувшей под половик, к стайке прусаков, выползших к рукомойнику на водопой. А больше к сидящей напротив парочке. Хотя с каждой опрокинутой рюмкой я отмечал перемены в их облике, они меня не пугали.

Лицо Маши побледнело, обрело высокомерные черты глянцевых див. Со вздернутого носика пропала россыпь веснушек, губы налились кровью, увлажнились. На щеках заиграл румянец, в озорных глазах заискрились изумруды. Брат ее заметно возмужал и погрузнел. Подросток, перешагнувший порог дома, превратился в зрелого, обросшего недельной щетиной деревенского мужика, порывистого в движениях и резкого на словах. С каждым тостом брови его хмурились, глаза темнели, становясь черными дырами. Я пару раз моргнул, пытаясь прогнать наваждение. Не помогло. Отношение к сестре у Ивана тоже поменялось. Вместо снисходительного подтрунивания между ними словно искры проскакивали. Иван да Марья придвинулись друг к другу, да так и залипли. Рука мужчины накрыла кисть девушки, заскользила по ней. Их пальцы зажили собственной жизнью. Поглаживали друг друга, сцеплялись в замок, разжимались, отталкивались, дразнились. Темные глаза брата притянули вспыхивающие в радужках сестры зеленые огоньки. Марья, не в силах сопротивляться, смотрела на него с восторгом и греховным желанием.

Когда я осознал истинную причину происходящего, было уже поздно. Тело обмякло, голова поплыла по магарычным волнам и отяжелела. В ушах зазвучала похабная побасенка про петушка. Сознание погрузилось в полудрему, очнувшись от которой нынешним утром, я решил, что ночное блудовство попросту привиделось.

Если бы не глупая дразнилка, зовущая присоединиться к сладким утехам.

 

***

 

— Они и в школу областную за ручки ходили, и в училище поступили на одну специальность, всегда вместе, словно пташки неразлучные, — скрипучий голос бабы Ани вернул Петра в настоящее.

— Не похожи они на брата и сестру.

— А на кого похожи? — всполошилась старуха, сверкнув очами.

Внук осекся.

«Нельзя рассказывать о вчерашней попойке, забранит».

Аннушка расценила молчание по-своему.

— Вот то-то. Ты больше молчи, голубь сизокрылый, за умного сойдешь. Мало ли что люди брешут.

В этот миг защемило сердце у Петра, стиснула его неведомая ледяная рука, заговорил очнувшийся разум: «Все, пришло время прощаться, загостился ты, пора и честь знать. Задание выполнил, сведения о происходящем в Заводях собрал. Бабуле еще жить да жить, а что ремонт затеяла, да померзшие яблони выкорчевала, ничего удивительного».

Аннушка словно мысли его прочла.

— Завтра домой отправишься, Петруша. Чем дольше ты здесь живешь, тем сильнее мхом порастаешь. Ежели корень пустишь, так вековать останешься. Места у нас гнилые. Душа слабину покажет, мигом в полон угодит. Еще денек да ночку побудешь, за хозяйством приглядишь. А потом — скатертью дорога. Отлучиться мне надобно, в диспансер областной на «прохилактику». Ахмед, — кивнула в сторону рабочих, копошащихся во дворе, — со мной поедет. А за чертями копчеными — глаз да глаз нужон. Тебя за хозяина оставлю.

Бабушка подсела рядом, как в детстве погладила Петра по непослушным кудряшкам.

— И еще одна просьба у меня будет, милок. Спать сегодня рано ложися. Как солнце сядет, за дверь ни на шаг. Ни на полшага. Кто бы не звал, чтобы ни сулил. И в дом никого не пускай, без приглашения сами не зайдут. Лихая ночь ныне, купальная. Крес идет.

Петя оторопел.

«Вот черт! А бабка все-таки ополоумела!»

Старушка прижала руку к губам внука.

— Молчи. Меньше знаешь, крепче спишь. Помнишь, в детстве, ты просил страшные сказки на ночь рассказывать, а я отказывалась. Так и сейчас. Есть у меня средство верное, травка особая. Заваришь ее перед закатом, полстаканчика выпьешь и сразу в кроватку ложись.

Петя послушно кивнул.

«Да шут с ней, с чудной бабкой, исполню последнюю просьбу. И больше в Заводи ни ногой. Родителям скажу — все, время пришло хату забирать...».

— А я за послушание дом на тебя перепишу, и огород, и садик. По рукам?

«Прям мысли читает!».

— По рукам, ба!

Вернувшись из оврага с охапкой волчеца, бабушка раскидала его по подоконникам, засунула под каждый ставень, целый ворох оставила у порога.

— От мышей. А то расшалились, — ответила на удивленный взгляд внука.

Ближе к полудню уселась в «Газель» Ахмета и отбыла в областную больницу.

Петро некоторое время без дела слонялся по дому, рассматривал выцветшие фотографии на стенах. Заглянул в спальню бабушки, в смущении постоял на пороге, не решаясь шагнуть в святая святых. Вышел во двор, с деловым видом помелькал среди чернявых таджиков, почтительно цокающих языком: «Все хорошо, хозяина. Мы работай. Плана выполняй».

День был хорош. Ветер, тянувший с утра тяжелый дух со скотного, неожиданно поменял направление, пах дурманящим разнотравьем, веял свежестью хвойного леса.

Петруша сорвал горсточку подрумянившейся на грядке земляники, кинул в рот и с наслаждением проглотил. И в тот же миг вернулся в детство, в безмятежное время, когда они с бабой Аней, разморившись от летнего зноя и наевшись собранной в лесу ягоды, словно ленивые коты валялись в теньке.

Тогда земляника была слаще. А любимая бабушка моложе.

Выйдя за ограду, первым делом заглянул во двор к соседям. Притаившаяся в кустах сирени и душного жасмина изба зияла пыльными бельмами. Прикрытые ставнями глазницы, не мигая, пристально следили за ним. Дом выглядел необитаемым, давно заброшенным. Странно.

«Петушок! Петушок, золотой гребешок», — зашелестел знакомый вкрадчивый голос.

У паренька дрогнули колени, от безотчетного страха заныло под ложечкой, и он поспешил прочь.

Из рейсового автобуса вывалилась толпа приезжих, первым делом направившихся в сельпо. Закупив снеди, с шутками и прибаутками незнакомые люди разбредались по улице, сворачивали к покосившимся домам, открывали скрипучие калитки, исчезали в заросших бурьяном садах.

«Они вернутся загодя, до Ивановой ночи. Ужо сегодня… », — всплыли в памяти слова бабушки.

Петруша снисходительно хмыкнул:

«Местная туса будет зажигать в клубе под Ретро-FM. Белые розы, белые розы! Старье! Это не для меня. Напьюсь чаю, а может чего покрепче не побрезгую и на боковую. Мне бы день простоять, да ночь продержаться. А завтра на станцию и домой, в цивилизацию».

 

Закатное небо за окнами полыхнуло огненным маревом. Огромными клыками на фоне падающего солнца оскалились вековые ели. Чудной змеей под косогором изогнулась река, несущая золотые воды под сень погружающегося во мрак леса.

Скоро-скоро пробьет час ворожбы! Крес идет!

Вот уже погас последний солнечный луч, и чу? Ходики в доме начали тревожный набат.

"Петруша?" — с последним ударом в сознание молодого человека проник знакомый шепот.

— Опять!? — парень поперхнулся, допивая последнюю чашку сонного чая. Видно, выдохлись бабкины травки, не забирали.

Улица перед домом ожила. Надрывно разливался баян, то и дело звучал смех, озорное бабское повизгивание, зазывные частушки. Ряженые люди, кто по одиночке, кто парами или небольшими группками, проходили мимо, но не в сторону клуба, а за околицу, к реке.

Не обращая внимания на гомон за окном, Петро направился на чердак за тяжелой артиллерией — крепким настоем.

Стоило ему подняться на пару ступенек, как во входную дверь постучали, и раздался голос Маши:

— Петь, ты дома? Выгляни на минуту, у вас тут чертополоха накидано видимо-невидимо, я подойти не могу, почесуха начнется. Аллергия у меня.

Паренек замер на месте, боясь шелохнуться.

«Прикинуться, что не слышу? Спуститься, открыть дверь? Пустить красавицу-зеленоглазку в дом? Ага, а потом явится ее странный братец и наваляет мне по первое число!»

— Послушай, я одна, Ванька на реку пошел. Он главный костровой сегодня, там дел по горло. Нам никто не помешает… поболтать.

Любопытный дурачок затаил дыхание, поднявшись на цыпочки, постарался двигаться тихо, словно мышь. Подкрался, приник ухом к двери.

Петя-Петушок, выгляни в окошко, дам тебе, — раздался шёпот снаружи.

Парень испуганно отпрянул. В паху разгорелся настоящий пожар. А, была не была!

Через мгновение грохнули засовы, и дверь распахнулась.

Марья стояла далеко, за оградой. Ему бы задуматься, что тут не так. Да поздно. Откинув колючие охапки, охранявшие порог дома, Петро на деревянных ногах, в полном тумане направился к забору. Открыв щеколду, пригласил девушку войти.

Что происходит с ним? Откуда взялся пожирающий тело жар и иссушающая горло жажда?

Бедняга задрожал, словно осиновый лист, обезумел от складной фигурки в ситцевом сарафане, от шелковистых волос, стекающих волнами на подрумяненные солнцем плечи, от круглых локотков, смущенно сжатых коленок, от нежных пальчиков, теребящих на шее платок.

Почему все его мысли сосредоточились на впадинке, в которой спряталась цепочка с камушком, почему ему сложно отвести взгляд от ноготков, то легко касающихся кожи, то нетерпеливо царапающих ее, от соблазнительных бугорков, появившихся на груди под кружевами.

Петро с трудом сглотнул, избавляясь от странной сухости во рту.

— Испей меня, любый, — шепнула Марья, и, шагнув ближе, заглянула пареньку в глаза.

Упав в переливающийся весенней зеленью омут, он захлебнулся в струях речной воды. Прикоснувшись к прохладным губам с единственным желанием — напиться сполна, распластал душу, вкусив юркий язычок, погрузился в небытие.

Рука Марьи скользнула под рубашку, нежно лаская его тело. Захолонуло сердце у дуралея. Канул разум. Схватил Петро ведьму на руки и понес в дом, гостеприимно распахнувший дверь.

 

***

 

— Ничего не помнит, соколик горемычный. Вернулась вчера, калитка, дверь входная настежь, цветы на грядах примяты. Смотрю, лежит в горнице на полу, в чем мать родила. Обмерла я, за сердце схватилась. Кабы чего худого не стряслось! Беда-то одна не жалует. Вон, дом соседский дотла сгорел, полешка не осталось, словно черт языком слизнул. Бабы говорят, Иван заживо полыхал, все пытался огонь сбить. А сестра его гулящая исчезла, аки в воду канула. Аспидное племя! Одного огонь прибрал, другую омут уволок.

Старушка перекрестилась, глядя на образа.

— Лиходейка к нам в избу заглянула. Гляжу — все иконки задом наперед перевернуты, ликами к стене приперты. Погуляла чертовка на славу. Что твои говорят, Хметушка, видели чего, аль слышали?

Бригадир, притулившийся на крошечной табуретке в углу, неопределенно крякнул, покачал головой:

— Люди говорят, шайтан этой ночью веселился. Они в вагончике отсиживались, выйти боялись.

Бабушка Аня сняла салфетку со лба внука, неподвижно лежащего на кровати. Смочив в прохладной воде, вернула тряпицу на место. А Петро словно и не заметил. Распахнутые глаза, не мигая, смотрели в потустороннее, там до сих пор плясали огненные сполохи.

— Надо бы дочке сообщить, что Петруша не приедет. Отпоить его надо, душу отморозить, от бесовки отворотить.

 

***

 

Она — Вода, ручеек, журчащий среди тенистой чащи. Ее тело послушно, покорно, но обманчиво. Стоит прикоснуться, обволакивает желанной прохладой, а потом ускользает сквозь пальцы. Вода лишает воли, влечет за собой. Ее голос — звонкие переливы жемчужных струй.

— Идем в Боголесье, Петруша, сегодня особая ночь, единственная в году, когда цветет папоротник. Он откроется моему избраннику с чистой душой и израненным сердцем.

Завороженный, он готов идти на край света, лишь бы слушать нежный голос и пить прохладу со сладких уст.

Оставив дом, они выходят за околицу. По темному лугу направляются к реке, туда, где взметнулся к звездному небу косогор, где путеводной звездой пылает костер, изгоняющий опустившуюся на землю мглу.

— Смотри, какая чудная ночь, — шелестит Вода. — Травинка с травинкой говорит, деревья с кустами хороводы водят.

И правда. Ожила муравушка под ногами, ласкает, обвивает ступни, приподнимает над землей. Березки толпятся на краю лужка, качаются на ветру, перешептываются листочками. Дурман-трава обнимается с медуницей, вплетается в косы с вьюном, поит воздух сладкой истомой.

Протяжные девичьи песни, звенящие над рекой Смородиной, подхватывает ласковый ветер и уносит вдаль. Стремнина кружит, увлекает в омут венки с мерцающими огнями.

— Девушки гадают на суженых. Сплести тебе венок, зажечь свечу? Хочешь узнать свою судьбу, Петушок?

Он отказывается, обнимает Воду, напрасно, она вновь выскальзывает из рук.

— Зачем? Ты моя судьба. Не отпущу ни на шаг.

Девушка смеется:

— Погляди, сколько дивной красы вокруг.

Но нет ему дела до стройных тел, не влекут его нежные купальщицы, не смущают их округлые бедра, не слышит он любовных призывов.

Сгорая от жажды, вновь припадает к волшебному роднику.

Целуя прохладные губы, жадно слизывает с них живительную влагу у самого соска, нежного, словно бутон розы, ловит языком сбежавшую капельку.

Сладко стонет ведьма, крепко обнимает его, шепчет на ухо:

— А коль так — через лилу ступай, простись с прошлым. Обручись со мной навек.

— За тебя готов и в полымя, чаровница.

Вода подталкивает его к неистовому огню, пожирающему все людские грехи и беды.

— Ступай, ничего не бойся, ты под моей защитой.

Размыкается хоровод, разбегается в страхе толпа, оставляя Петра наедине с трескучим пламенем, сеющим вокруг жадные искры.

«Забудь все», — звучит в голове голос Воды. Он делает первый шаг, потом еще один. Проглоченный огнем, шествует по раскаленным углям, не чувствуя ни боли, ни страха.

Невредимый и неопалимый, рождается вновь, унося на рыжих кудрях сияющие отблески.

— Пора, — Марья берет его за руку и ведет в лес.

 

Черные ели больше не шумят и в почтении склоняют вершины, терновые кусты расступаются, смолкают девичьи песни, затихает людской гомон. Воцаряется мертвая тишина.

— Дальше пойдешь один, — шепчет ведьма. — Искры от костра укажут дорогу, не сворачивай ни на шаг с тропы, остановишься, потеряешь меня навек. И цветок сорванный никому не показывай!

Огненный вихрь врывается в кромешную тьму леса, увлекая за собой завороженного. Петро идет по траве, не чувствуя ног, скользит по густому мху вслед за мерцающими звездочками.

Время застыло. Долог ли, короток ли путь среди влажной чащобы, замершей в ожидании чуда, неизвестно.

Ослепленный купальным костром, он не боится увидеть рождение новой звезды, лучи которой вспыхивают меж елового лапника. Раздвинув колючие ветви, с благоговением следит за листьями — стрелами раскручивающимися из самого сердца царя-папоротника. Вслед за ними появляется нежный росток. О, чудо! Распускается алый цвет, ослепительно яркий, огненный. Не теряя ни минуты, срывает Петр волшебство и, неся его, словно факел, освещает путь назад, к любимой, ждущей на краю леса."

 

— Петруша, мальчик мой, — врывается в его сознание чужой голос, — слушай меня.

Как Вода с Огнем не сживется, так и Петр с Марьей не сойдется. Одолень-трава, одолей наговор, разрыв-трава, разорви уговор! Слово мое крепкое. Дело легкое. Кладу слово в сундук, сундук на ключ, ключ под камень Алатырь.

Выпей ложечку и взгляни мне в глаза, внучок!

Бабка обернулась к Ахмеду.

— Держи его крепче, это тебе не по бурелому лешачить, девок до икоты пугать, тут силушка нужна.

 

***

 

Еловые ветви заслонили путь, колются, мешают идти. Сотканная из игл лесная красавица протягивает руки в мольбе.

— Покажи мне цветок, сердешный друг. Один-единственный раз дай взглянуть на него, а потом ступай к своей ветреной зазнобе. Посмотри мне в глаза, Петенька!

Черные волосы незнакомки переливаются в лучах горящего папоротника, шевелятся шипящими змеями, растворяются во мгле леса, игольчатое платье струится по стройному телу, стелется по мху, прорастает травой.

Нежные руки стирают с его лба испарину...

— Посмотри мне в глаза, Петенька. Послушайся бабушку.

Дева-чаровница, манит за собой, увлекает с тропы, щедрыми посулами стирает кривду, ласкает ланиты, заглядывает в очи. И вот моргнул паренек, отвел глаза от заговоренных водяной ведьмой искорок, скрестил взгляд с Лесовушкой.

В тот же миг забилось его остывшее сердце, налились жизнью уста.

 

Петя сделал глоток остудного зелья.

 

Зеленая красавица разжимает его ледяные пальцы и забирает папоротник.

Касаясь иссохших губ, лесной прохладой освежает дыхание, поит живой росой, снимает приворотные чары.

 

Молодой человек застонал. Дрожа всем телом, попытался встать с кровати.

— Ахмед, держи увечного, — приказала бабушка, насильно вливая в рот внуку остатки сонного отвара, — поспит пару дней — позабудет, как с ведьмой под моими образами блудил, душу ей обещал да Жар-цвет для козней колдовских искал. Как голышом по деревне бегал и дом соседский от ревности спалил. А люди пытались, да потушить не могли. Единожды в лихую ночь на Купалу вода с огнем повиваются. Ушел брат Иван с огнем, а сестрица Марья с водой утекла.

Посиди с внуком, Лешак, я покамест харчей соберу, первачком угостимся. На папоротниковом цвету настоянный, он особливо злой.

В кои-то веки пришлось Крес-цвет на живца единокровного ловить. Устала я, Ахметушка. Силы уже не те.









Читайте также:

Последнее изменение этой страницы: 2016-05-28; Просмотров: 28;


lektsia.info 2017 год. Все права принадлежат их авторам! Главная