Лекции.ИНФО


Судьба кораблей и судов, оставшихся в Константинополе



 

Сразу после прихода русских кораблей в Константинополь из Крыма командующий эскадрой стал получать прошения от владельцев частных судов и от различных частных пароходных обществ, чьи суда мобилизовали перед эвакуацией Крыма, с просьбами о скорейшем возвращении их собственности. Как говорилось выше, в эксплуатацию Франции для покрытия расходов по содержанию русских армии и флота передавались только транспорты Морского ведомства, остальные подлежали возврату прежним владельцам. 27 ноября 1920 г. вышел приказ № 1549 французского штаба Восточносредиземноморской эскадры. Согласно приказу, частные суда передавались владельцам после окончания их службы, для которой они мобилизовались генералом Врангелем. С другой стороны, русский коммерческий флот находился под контролем Франции, и никакое движение этих судов не могло осуществляться без разрешения офицера — представителя Франции в Международном управлении порта Константинополь. Последнюю меру французы предприняли во избежание захвата судов большевиками, не признававшими российский национальный флаг, под которым ходили коммерческие суда.

На следующий день командующий Русской эскадрой издал приказ, подтверждающий демобилизацию частновладельческих судов (включая суда Добровольного флота[40]и Русско-Дунайского пароходства). Первым приказом командующего Русской эскадрой демобилизовали принадлежавший Русскому обществу пароходства и торговли (РОПиТ) пароход «Дыхтау». Дело в том, что этот пароход зафрахтовала одна иностранная компания, и РОПиТ нес убытки из-за его простоя. Однако демобилизация «Дыхтау» вызвала протест адмирала Дюмениля, сообщившего адмиралу Кедрову, что ни одно судно не может быть демобилизовано без его ведома. Как всегда, союзники вели двойную игру: с одной стороны, они признавали суда под русским флагом собственностью России, с другой — постоянно контролировали любые действия, связанные с управлением этой собственностью. Однако инцидент с «Дыхтау» вскоре уладили, и в дальнейшем демобилизация проходила нормально.

После ухода адмирала Кедрова вместе с эскадрой в Бизерту управление транспортами Морского ведомства и еще не демобилизованными частными судами поручили инженеру-механику генерал-лейтенанту М.П. Ермакову — начальнику 4-го отряда судов и старшему морскому начальнику (с русской стороны) на Константинопольском рейде[41].

В подчинении Ермакова остались следующие корабли и суда:

1. Транспорты Морского веломства. буксиры и казенные суда

Транспорты: «Рион», «Дон», «Крым», «Сарыч», «Ялта», «Инкерман», «Екатеринодар», «Самара», «Поти», «№ 410» («Вера»), «№ 411», «№ 412», «Осторожный», «Шилка», «Заря» («Туркестан»), «Псезуапе».

Транспорты, находящиеся в продолжительном чартере (то есть не в Константинополе, а в рейсах): «Орфей» («Антон»), «Артемида» («Юлия»), «Трапезунд», «Родосто», «Днепр», «Ольга» («Сухум»), «Тендра», «Почин» («Амалия»), «Надежда» («Козлу»),

Буксиры: «Бельбек», «Херсонес», «Никола Пашич», «Работник».

Посыльное судно «Севастополь».

Тральщик «Баклан».

Гидрографические суда: «Веха», «Казбек».

Сторожевые катера: СК-1, СК-6, СК-8.

Катера: «Киев», «Крым».

2. Казенные суда других ведомств

Пароход: «Днепровец».

Буксирные пароходы: «Ипполай», «Скиф» (в разных источниках также фигурирует как транспорт и тральщик).

Катера: «Атаман Каледин», «Березань», «Чурубаш» (бывший тральщик).

Паровые шаланды: «Аджалер», «Истриан», «Сурож».

В дальнейшем мобилизованные суда большей частью возвратили владельцам, которые впоследствии их продали. Транспорты Морского ведомства использовались французским командованием для перевозки войск на рейсах Константинополь — Галлиполи — Мудрос, а затем их отправили во Францию, где некоторые из них эксплуатировалась, большая часть была продана. Почти все пароходы Добровольного флота были проданы за долги. Пароходы «Мария» и «Россия», принадлежавшие обществу «Ростран», купила одна английская компания. В 1922 г., уже находясь под английским флагом, они были захвачены большевиками. Суда РОПИТа, которому удалось сохранить большую часть своих судов, эксплуатировались (под французским флагом) вплоть до ликвидации компании в 1927–1928 гг.

Буксиры и катера других ведомств использовались французами для обслуживания своей Морской базы в Константинополе в 1921–1922 гг. Когда надобность в них отпала, французское командование решило перевести их в Марсель. В ноябре — декабре 1922 г. был сформирован отряд в составе буксиров и катеров (многие из которых ранее использовались в качестве тральщиков): «Херсонес», «Днепровец», «Бельбек», «Никола Пашич», «Ипполай», «Скиф», «Чурубаш», «Березань», «Керчь», «Инженер», «Баклан», «Петрель», «№ 410» («Вера»). Отрядом командовал капитан 1-го ранга С.Н. Власьев, в прошлом подводник. Командный состав на перегоняемые суда набирался из русских офицеров. Для многих из них, бедствовавших без работы в Константинополе, участие в этом плавании стало подлинным спасением. Участники похода получали жалование 100 турецких лир в месяц и могли взять на борт членов своих семей. По прибытии во Францию все они получили расчет и могли дальше решать свою судьбу самостоятельно. Несмотря на скептическое отношение многих из них к возможности столь дальнего похода на изношенных судах, не предназначенных для плавания в открытом море, переход прошел вполне благополучно. 11 апреля, после 2000-мильного плавания, русские суда пришли в Марсель. Более того, благодаря ремонтным работам, проведенным в пути, по словам одного из участников похода, В.А. Меркушова, «механизмы судов находились в несравненно лучшем состоянии, чем они были при выходе из Константинополя ».

Шаланды «Сурож», «Истриан» и «Аджадер» использовались французским командованием в Босфоре. Затем две из них также отправились во Францию, а «Сурож» — в Бизерту, где она работала в составе землечерпательных караванов.

Во второй половине марта 1921 г. в Константинополь прибыли корабли и суда, вышедшие из портов Грузии после ликвидации Грузинской демократической республики. Они вошли в состав ее военного и коммерческого флота и были частично укомплектованы русскими офицерами и матросами. По прибытии в Константинополь грузинские корабли подняли русские флаги. На сегодняшний день известны следующие корабли и суда, вышедшие из портов Грузии 17–18 марта 1921 г.: пароходы «Веста», «Мария», «Илья Морозов», «Амвросий», вооруженный буксир «Имеда» (бывший «А. Добровольский»), сторожевой катер СК-2 (бывший «Старший лейтенант Макаров», бывший английский «№ 405»), землечерпалка «Кастор», парусно-моторные суда «Николай», «Александр», «Анапа», «Елена», «Захарий», парусные суда «Георгий Батанеми» («Русь»), «Муся» («Риск»), «Абхазия», «Донец», «Св. Алексей», «Св. Николай», «Царица Тамара», «Грузия»[42]. Эвакуация проходила при участии французского эсминца «Сакалав» и американского эсминца DD-212 «Смит Томпсон». В дальнейшем грузинские корабли и суда постигла та же участь, что и другие корабли, оказавшиеся под покровительством Франции, — они оказались проданы.

Двум русским кораблям — посыльному судну (яхте) «Лукулл» и быстроходному катеру «СК-8» — довелось погибнуть «у врат Царьграда». «СК-8» сгорел в 1921 г. в константинопольском порту (по всей видимости, из-за взрыва карбюратора). На нем погиб старший лейтенант Владимир Киреенко — выпускник Морского корпуса 1917 г., участник Ледяного похода[43].

О гибели яхты «Лукулл» следует сказать особо. Это еще одна загадка русской морской истории, которая, возможно, никогда не будет разгадана до конца. После ухода Русской эскадры в Бизерту свой флаг главнокомандующий Русской Армией генерал-лейтенант барон П.Н. Врангель перенес на «Лукулл». Она стала фактически его плавучей резиденцией, которую он иногда не покидал по нескольку дней. 15 октября 1921 г. около набережной Галаты яхту протаранил итальянский пароход «Адрия», и она мгновенно затонула. Сам главнокомандующий и члены его семьи на борту в этот момент отсутствовали. Большинству членов экипажа удалось спастись, погибли только вахтенный начальник корабля мичман П.П. Сапунов, отказавшийся покинуть яхту, корабельный повар Краса и матрос Ефим Аршинов. Странные обстоятельства гибели яхты вызывали у многих современников подозрения в ее преднамеренном таране.

Трагедия произошла вечером, в начале шестого. Итальянский пароход, возвращавшийся к набережной, вдруг резко сменил курс и направился прямо на «Лукулл». В этот момент суда разделяло расстояние около 3 кабельтовых (примерно 600 метров), и с борта яхты казалось, что они могут разойтись. Но «Адрия», не снижая скорости, продолжала двигаться на «Лукулл». Лишь через 500 метров итальянцы отдали правый якорь и попытались дать задний ход, но до «Лукулла» оставалось 60 метров. На итальянском пароходе сбросили якорь с левого борта, однако остановить судно оказалось невозможно. Пароход врезался в левый борт яхты между кормовой рубкой и световым люком на шканцах, непосредственно над помещением главнокомандующего. После этого «Адрия» начала отходить, а в образовавшуюся пробоину стала поступать вода, и через несколько минут яхта затонула. С тонущего корабля успели спустить вельбот, в который были посажены жены четырех офицеров; казаков конвоя главнокомандующего спас стоявший у борта турецкий катер. С итальянского судна не только не спустили шлюпок, но даже не сбросили ни одного спасательного круга! Более того, оно сразу же покинуло место кораблекрушения.

Все эти обстоятельства («намеренный» удар, большая скорость судна, неоказание какой-либо помощи тонущей яхте), а также факт зафрахтования «Адрии» советскими кооперативными торгово-закупочными организациями («Центрсоюзом» и «Закупсоюзом»), практически не оставляли мыслей сомнений в том, что это было о спланированное покушение на жизнь главнокомандующего.

В ходе судебного разбирательства капитан «Адрии» объяснил происшедшее наличием в этом месте Босфора подводного течения, о котором его не предупредил лоцман, и неисправностью рулевого оборудования. Вероятность «теракта» категорически отвергал (вероятно, опасаясь международного скандала) и адмирал Дюмениль, высказавший мысль, что для покушения хватило бы буксира и темной ночи. В итоге компания-владелец судна «Ллойд Триест» признала вину капитана и старшего помощника парохода, но оба остались на занимаемых должностях. Вдове погибшего мичмана Сапунова назначили пожизненную пенсию. Остальным пассажирам и членам экипажа даже не возместили стоимость утраченного имущества. В конечном итоге дело попросту замяли. Это лишний раз показывает отношение союзников к Белому движению, дело которого, как они считали, было проиграно навсегда. Команду «Лукулла» записали в число солдат и офицеров Русской армии, отправлявшихся из лагерей Галлиполи в Сербию; со стороны командования им оказали различную помощь. В память о трагедии был выпущен крест с надписью «Лукулл» и датами «1920–1921». Приказом от 3 января 1922 г. этим крестом награждались все находившиеся на яхте в момент ее гибели. Узнать же истинную причину случившейся 15 октября 1921 г. катастрофы, скорее всего, не удастся уже никогда.

 

Последняя эскадра России

 

Если быть точным, последней эскадрой исторической России следует считать Сибирскую флотилию, покинувшую Владивосток осенью 1922 г. и окончившую свои дни в следующем году в Маниле. Однако Русская эскадра в Бизерте просуществовала вплоть до 1924 г., и именно на ее кораблях развевался Андреевский флаг даже тогда, когда Белая борьба окончилась повсеместно. О нелегких судьбах людей и кораблей, оказавшихся у берегов Африки, и пойдет нижеследующий рассказ.

К февралю 1921 г. в Бизерту пришли все русские корабли, которые планировалось там разместить. В общем итоге в Бизерту прибыло 5849 человек: офицеров — 648; гардемарин — 233; кадет — 137; кондукторов —117; матросов — 3 836; духовенства — 13; женщин — 626; детей — 239.

Необходимо отметить, что в последние годы вышло немало научных и научно-популярных работ, посвященных пребыванию русских моряков в Бизерте, опубликовано и немало ценных источников по данной проблеме. Однако во многих из них за эмоциональным рассказом о нелегкой судьбе моряков опускаются либо искажаются подлинные исторические факты. В данном разделе будет предпринята попытка дать читателю краткую хронику событий 1921–1925 гг., делая акцент на малоизученных моментах.

Для местных властей приход эскадры стал полной неожиданностью. Первоначально они имели инструкции о необходимости осуществления для русских кораблей карантина, срок окончания которого не устанавливался. Кораблям запретили не только сообщение с берегом, но и между собой, поскольку на «Генерале Алексееве» обнаружили больного тифом. Несколько случаев заболеваний, похожих по некоторым симптомам на тиф, произошли и на других кораблях.

Постепенно семейных чинов эскадры (которых все же было немало) начали переводить в лагеря на берегу. Лагеря располагались в местечках Айн-Драгам (в горах северо-восточной части Тунисского протектората), Табарка (на берегу моря, недалеко от Айн-Дрангама), Монастир (приморский городок на юге), Сен-Жан, Эль-Эйш, Papa (последние три — в горах близ Бизерты). Морской корпус базировался в форте Джебель-Кебир. Часть семей офицеров эскадры разместили на старом линкоре «Георгий Победоносец», который играл роль своеобразной плавучей гостиницы.

Начиная с первых чисел февраля и до 10 марта все корабли и суда поочередно прошли через дезинфекцию сернистым газом в порту Сиди-Абдалла, затем крупные корабли вновь вернулись на рейд Бизерты, а малые были поставлены в бухтах Понти и Каруба, после чего командам разрешили съезд на берег. Предоставленной возможностью сразу воспользовались многие матросы, предпочитавшие найти работу на суше, нежели продолжать службу на кораблях. Это и неудивительно, поскольку для многих воинская служба тянулась уже не первый год, включая и нелегкое время Гражданской войны.

Вообще период, начиная с середины марта и до начала мая 1921 г., можно назвать наиболее тяжелым для эскадры, поскольку ее правовое положение в данный момент оказалось весьма неопределенным и целиком зависевшим от воли французского командования. Последнее, в свою очередь, не было полностью готово к приему и размещению столь значительного количества людей и кораблей.

В целом с самых первых моментов правительство Франции рассматривало русские корабли фактически как свою собственность, не собираясь ни возвращать их Советской России, ни участвовать в возможных боевых действиях против нее (хотя такие проекты теоретически предусматривались, о чем мы скажем ниже). Люди, находившиеся на кораблях, стали для французов настоящей обузой. Многие решения, связанные с судьбой Русской эскадры, принимавшиеся на высшем уровне (в Морском министерстве, министерстве финансов) просто не доводились до сведения ее командования, и о них можно узнать только по материалам, опубликованным много десятков лет спустя. Впрочем, надо отметить, что морское начальство, непосредственно контактировавшее с русскими моряками, с пониманием относилось к их тяжелому положению — невзирая на разного рода обстоятельства, русские и французские моряки были коллегами и союзниками по Великой войне.

В качестве примера отношения французских властей к «русской проблеме», достаточно процитировать строчки письма французского министра финансов от 22 декабря 1922 г., адресованного главе французского же морского министерства: «…русские военные корабли не могут рассчитывать на финансовую поддержку (точнее — поддержку из государственного бюджета), если только Ваше ведомство не согласится на некоторое сокращение расходов по программе строительства новых кораблей »[44]. Прекрасно зная о состоянии русских кораблей и судов, а также о невозможности усиления ими французского флота, морской министр ответил на вышеуказанное письмо уведомлением министра финансов о следующем: Морское министерство намерено только дать русским-эмигрантам минимальные средства к существованию, а в случае их желания окажет помощь в их переправке на родину (желания такого, правда, ни у кого не возникло). При этом становилось понятным, что оплата «минимальных средств к существованию» будет осуществляться за счет продажи наиболее ценных кораблей и судов.

Для решения вопросов, связанных с жизнью эскадры и получения денежных средств, ее командующий вице-адмирал Кедров 31 декабря 1920 г. отбыл в Париж. Временным командующим (как оказалось впоследствии — постоянным) он назначил старшего по чину контр-адмирала М.А. Беренса. В дальнейшем деятельность Кедрова и морского агента в Париже капитана 1-го ранга В.И. Дмитриева принесла немалую пользу эскадре и позволила максимально продлить ее срок существования. Начальником штаба адмирала Беренса стал контр-адмирал А.И. Тихменев, флагманским инженер-механиком — генерал-майор В.Г. Максименко.

В этот период на эскадре происходили и неприятные явления, в частности — продажа некоторыми членами команд судового имущества. Правда, уличенные в продаже лица во флоте оказались совершенно случайно набранными в последние дни пребывания флота в Крыму, а также в Константинополе. Некоторых из них арестовали, бóльшую часть списали на берег в лагеря. После этого кражи казенного имущества практически прекратились. Благодаря списанию ряда лиц в лагеря эскадра избавилась от многих «разлагающих элементов», хотя вместе с ними покинули ее и ценные специалисты.

Нехватка людей несколько затрудняла работы по приведению кораблей в состояние долговременного хранения. Так, на самом крупном корабле эскадры, линкоре «Генерал Алексеев», вместо положенных по штату 900 человек находилось 187 человек. Всем уходящим на берег выдавалось свидетельство, подтверждающее факт увольнения с эскадры по соглашению с французскими властями. Эти свидетельства очень помогли многим найти работу, т. к. имели вес в глазах работодателей даже во Франции.

Вопросами размещения русских людей на берегу и выдачей им различных документов первоначально занималось «Русское бюро» при местном учреждении «Гражданского контроля» (орган гражданской и консульской власти). Но при этом «Русское бюро» являлось также и органом контрразведки, постоянно составляя списки и анкеты на русских беженцев и даже занимаясь перлюстрацией корреспонденции. Все протесты русского командования ни к чему не приводили, и бюро просуществовало вплоть до марта 1923 г. (к этому периоду русских в Бизерте стало уже значительно меньше, и необходимость в его существовании отпала).

Жизнь людей, списанных на берег, также складывалась по-разному. В отчете о деятельности эскадры, относящемся к февралю 1921 г., написано следующее: «Письма, поступающие от живущих в лагерях, касающиеся описания жизни там, рисуют ее, одни в очень мрачных тонах, другие — наоборот, в очень радужных, как всегда, по-видимому, истина лежит где-то посередине между двумя крайними мнениями. Все сообщения сходятся на одном — исключительно любезном и внимательном отношении французских властей, начиная с высших и кончая самыми низшими ». Вот пример одного из «оптимистических» донесений: «Все присланные в лагерь Табарка чины Эскадры и их семьи размещены в помещениях для чинов одной из рот 4 зуавского полка [45](…). Форт Табарка построен на горе, на самом берегу и имеет большую историческую давность. Теперь самый форт реставрирован и в нем находятся различные кладовые хозяйства зуавского полка. Вокруг форта построены кирпичные бараки и отдельные домики, в которых и размещены русские. Больших удобств, чем те, которые предоставлены нам, думаю, ни в одном из лагерей нет. Питание превосходное, отношение отличное, климатические условия прекрасные, сама территория форта — это живописный уголок. Есть большой пляж в 5 минут ходьбы от форта. Все обслуживание лагерей ведется русскими и исключительно мужчинами. Зуавов всего 5. Уборка лагеря, тяжелые работы, кухонные работы — все ведется нами самими… »

Но так повезло далеко не всем. В других лагерях условия жизни следует признать значительно худшими. «Все предоставленные нам помещения представляют из себя небольшие бараки казарменного типа, человек на 20–50 каждый, в которых были ранее расквартированы французские туземные войска. Большинство из бараков не имеет пола, а у многих отсутствуют стекла в оконных рамах. Отопления бараки не имеют, поэтому в дождливое время в бараках сыро», — сообщалось в другом документе.

Вопрос с материальным обеспечением чинов моряков постепенно наладился. Монастырев указывал: «Продовольствия, поставляемого нам французскими властями, хватало с избытком. Они также снабжали нас бельем и одеждой и даже (с июня) накали платить жалование. Оно было чисто символическим (командир корабля, например, получал 21 франк, матрос — 10 франков), но все-таки хватало на табак и килограмм сахара ». Необходимо отметить, что в дальнейшем размер офицерского жалования возрос вдвое.

Моральное состояние чинов эскадры в этом же отчете характеризуется так: «Личный состав эскадры отдохнул от работы, выполненной им на переходе, но отсутствие свободного сообщения с берегом и недостаточное питание отражаются на его настроении, которое можно назвать вялым, чему также способствует в высокой степени полная неизвестность ближайшей судьбы флота ».

Более эмоционально обстановку на эскадре в этот период охарактеризовал А.И. Тихменев в письме Кедрову от 6 апреля 1921 г. «…обстановка мало изменилась, на рейде еще 2740 ртов, из которых около 1500 совершенно лишних. Настроение их не важное, не хотят смотреть на вещи с философской точки зрения. Все кипят, куда-то стремятся, что-то хотят делать, интригуют и сплетничают, а самое скверное — бездельничают.

В дни Кронштадтских событий — штаб, а главным образом М.А. [Беренс] и я, обвинялись в преступной бездеятельности и ничего не делании, т. е. не послали Кронштадту приветственной телеграммы, не завязали живой переписки с Главкомом и Кутеповым, не подбодрили личный состав (т. е. — не дали векселей, которых бы потом не оплатили), не потребовали у французов разрешения послать наши корабли поближе к Кронштадту и т. д. »[46].

После снятия карантинных формальностей на эскадре было объявлено о том, что все желающие могут вернуться в Константинополь и даже на родину. В «Совдепию» не пожелал отправиться никто, в Константинополь записалось около тысячи человек. Все они рассчитывали найти там работу по специальности. Командующий эскадрой обратился с письмом к главнокомандующему Русской армией, в котором указывал, что лица, желавшие вернуться в Константинополь, «…ни в коем случае не могут рассматриваться, как большевики и никакого касательства к последним не имели, а наоборот. — до конца исполнили свой долг, т. к. в крайне тяжелых условиях привели Эскадру в Бизерту, а потому имеют полное право на помещение их в лагеря в одном из славянских государств для приискания себе более естественного применения, чем житье на беженском пайке в лагерях Тунизии ». Однако никто никуда не уехал: желающие убыть в Константинополь погрузились на пароход «Константин» и пробыли на нем около месяца, находясь близ Бизерты. Затем, по распоряжению французских властей, их вновь свезли на берег и разместили в палаточных лагерях.

Морской корпус после схода на берег расположился в пяти километрах от Бизерты на горе в укреплении Джебель-Кебир. 2 февраля адмирал Беренс совместно с французским вице-адмиралом Дарье посетили Морской корпус. Беренс писал об этом — «Последний [корпус. — Н.К.] размещен в казематах, хорошо построенных и довольно сухих и светлых. Занятия в Корпусе налаживаются, хотя помещения недостаточно. Французский адмирал был встречен с должным почетом и видимо остался доволен видом воспитанников. Семьи чинов корпуса помещены отдельно в одном километре от форта в бараках казарменного типа (лагерь Сфаят). Для освещения была установлена динамо-машина с эсминца „Капитан Сакен“ ».

В связи с переходом морского корпуса на берег прошла окончательная реорганизация гардемаринских рот. Владивостокская рота, получившая большую практику за время плавания на «Орле» и «Якуте», и севастопольская, участвовавшая в боевых операциях на Черном море, были примерно равны по теоретической подготовке.

Сводную роту, образованную в середине 1920 г., решили расформировать и создать в составе корпуса три роты. В первую вошли 36 «владивостокских» гардемарин, из нее же назначались фельдфебели и унтер-офицеры в другие роты. Вторая рота неофициально называлась «севастопольской», т. к. в ней числились кадеты и младшие гардемарины, набранные в Севастопольский Морской корпус в 1919–1920 гг., а также 11 младших гардемарин, прибывших с Дальнего Востока (всего в рота насчитывала 110 человек). В третьей роте были собраны кадеты и гардемарины Морского училища, не закончившие образование из-за революционных событий, числившиеся ранее в Сводной роте, а также, кадеты сухопутных корпусов и вольноопределяющиеся, находившиеся на эскадре (всего 90 человек). Бывшие гардемарины Сводной роты, которых за боевые заслуги произвели в подпоручики и мичманы, составили экипаж посыльного судна «Якут», одновременно продолжая начатые в Севастополе занятия.

В итоге в составе Морского корпуса в Бизерте числилось 235 гардемарин, 110 кадет, 60 офицеров и преподавателей, 40 человек команды и 50 членов семей Начальником корпуса оставался вице-адмирал А.М. Герасимов, начальником строевой части стал капитан 1-го ранга М.А. Китицын. В его ведение входило непосредственное наблюдение за воспитанниками и организация жизни на форту. Преподавателями в корпусе являлись офицеры эскадры и лица из гражданских специалистов, которые начали работать еще в Севастополе. Так как никаких учебников в их распоряжении не имелось, то каждый из преподавателей написал свой курс лекций. Впоследствии эти курсы удалось размножить в корпусной литографии. С целью подготовки воспитанников к возможной будущей учебе в иностранных вузах в программы и учебные планы вносились некоторые изменения. Так, в гардемаринских ротах уменьшили количество времени, отводимого на изучение артиллерии и минного дела, освободившиеся часы заполнили курсом высшей математики. Также было введено преподавание истории русской культуры.

Перед преподавателями и воспитателями Морского корпуса стояли очень непростые задачи по обучению подопечных. Ведь перед ними были молодые люди, которые прошли ад Гражданской войны, воевали, а значительная часть из них осталась сиротами. Офицерам и штатским преподавателям во главе с Герасимовым и Китицыным предстояло не только дать детям и юношам необходимые знания, но и адаптировать их к мирной жизни. И они с этой задачей справились. Например, корпусной преподаватель Н. Кнорринг, посвятивший истории бизертинского Морского корпуса замечательную книгу «Сфаят», свидетельствовал: «По отношению ко всем ним [ученикам. — Н.К.] были особенно сложны наши воспитательские задачи и педагогическая ответственность. У нас на руках оказались многие десятки детей, трагически оторванных от семей, которым нужно было дать не только среднее образование, но и что-то сделать в другом отношении: дать то, что дается семьей и „домом“ вообще в развитии общежительских отношений, общей интеллектуальности, индивидуальных вкусов и т. д. Эти трудности чисто воспитательского характера считались едва преодолимыми, если вспомнить картину, хотя бы, пребывания Морского Корпуса на „Ген[ерале] Алексееве“ во время нашей эвакуации из Севастополя. Оборванные, кто в чем одетые, грязные, завшивевшие, как все на кораблях, полуголодные, в холодной и жесткой обстановке неприветливых кубриков неуютного дредноута, кадеты среди разношерстной, стихийно собранной толпы казались беспризорными замарашками. С большой тревогой мы наблюдали на корабле за грубыми нравами этих пареньков, зорко следящих по части съестного за всем, что можно стащить — хлеб, муку, консервы и проч. Корабельный блатной жаргон висел в воздухе и некоторое время, уже на берегу, грубые инстинкты, как скверные привычки, прорывались на уроках. (…) Началось с внешности, с приведения всех к приличному виду, с искоренения разгильдяйства и распущенных привычек. Надо отдать справедливость строевой части — внешняя часть воспитательного дела ей в этом отношении удалась. Через два-три месяца работы на форту, в Джебель-Кебире, о закулисной стороне которой мы знали немного, ученики стали неузнаваемы ». Одной из важных воспитательных мер руководство корпуса считало строевую подготовку, которой отводилось до двух часов в день. Уже через несколько недель после размещения в Джебель-Кебире кадеты и гардемарины корпуса приобрели безукоризненный воинский вид.

Считая себя неотделимым от славных флотских традиций, Морской корпус стал инициатором празднования 6 ноября Дня Святого Павла-Исповедника — покровителя корпуса и праздника всех русских морских офицеров. Особый смысл праздник приобрел для русских моряков, оказавшихся на чужбине. Прежде всего он был днем, напоминавшим им о былом величии Русского флота, о прошлой жизни, оставшейся там, в России. С максимальным соблюдением дореволюционных традиций отмечался праздник и в Бизерте. Как вспоминал В. фон Берг, «корпус пригласил на праздник с эскадры и из лагерей всех бывших питомцев одной школы. Явились все. Сердце — не камень. А здесь, на чужбине особенно дорог этот день. Радостно собраться вместе и грустно вспомнить прошлое »[47]. Парадами отмечалась годовщина победы при мысе Гангут, другие важные даты.

Всего за четыре с половиной года Морской корпус выпустил 300 человек, многие из которых продолжили свое образование в различных высших школах Европы, а некоторые — и службу в иностранных флотах. Деятельность Морского корпуса в условиях постоянных требований французов о сокращении личного состава эскадры и тотальной нехватке самых необходимых вещей (от учебников до предметов обмундирования) является уникальным примером в истории русского военного образования[48].

7 мая штаб эскадры объявил об открытии трехмесячных «Курсов по механической части», поскольку не хватало квалифицированных механиков. Предполагалось не только теоретическая, но и практическая учеба непосредственно на кораблях эскадры. Заведующим обучением назначили инженер-механика капитана 2-го ранга И.И. Пайдаси. Офицерами и преподавателями стали почти все имевшиеся в наличии инженеры-механики и офицеры Корпуса корабельных офицеров из бывших кондукторов. Курсы просуществовали почти до конца года и, хотя дали не очень большое число специалистов, определенную пользу эскадре они принесли.

10 июня при 3-м отряде судов были организованы Курсы подводного плавания, которые возглавил капитан 2-го ранга М.В. Копьев. На курсы зачислили 20 человек, но просуществовали они до ноября месяца, когда из-за очередного сокращения французами численности личного состава эскадры их пришлось расформировать за месяц до окончания обучения. В итоге почти полный курс прошли 2 лейтенанта и 17 мичманов, которые получили временные свидетельства об окончании.

Приблизительно в это же время в июне 1921 г. учебное судно «Моряк» (бывшее «Свобода») начало учебные плавания с кадетами и гардемаринами Морского корпуса в Бизертском озере (в открытое море под Андреевским флагом его не выпускали французские власти).

Первоначально учебное судно «Моряк» был барком и носил имя «Великая Княгиня Ксения Александровна». В 1904 г. барк спустили на воду на Сормовском судостроительном заводе, и первоначально он предназначался для мореходных учебных заведений Каспийского моря. Уже в начале службы судна выявился целый ряд недостатков: плохая ходкость, управляемость и остойчивость, затруднения при отдаче якоря и подъеме шлюпок, недостаточная производительность котла. Тем не менее барк отходил три навигации на Каспии с учениками Бакинского и других училищ дальнего плавания. В 1907 г. специальная комиссия приняла решение о переоборудовании «Великой Княгини» из барка в баркентину. Замена рангоута производилась в Финляндии и затянулась вплоть до 1914 г. После переоснастки баркентина отправилась на Черное море (где ее предполагалось использовать с учебными целями), откуда должна была обойти вокруг Европы. С началом Первой мировой войны паруснику пришлось задержаться в Пирее (Греция). В 1917 г., вероятно, на волне энтузиазма, вызванного Февральской революцией, баркентину переименовали в «Свободу». С 1918 г. она находилась в Константинополе и служила ночлежкой для русских беженцев.

6 декабря 1920 г. на «Свободу» прибыли шесть русских офицеров во главе со старшим лейтенантом А.Г. Рыбиным, ставшим первым командиром парусника в составе Русской эскадры. Усилиями офицеров и гардемарин на судне удалось подготовить его к походу и даже привести в действие паровую машину, хотя в Бизерту «Свобода» пошла на буксире канонерской лодки «Страж». Уже по дороге к последней стоянке офицеры судна начали проводить с гардемаринами парусные учения. Но первый их опыт оказался не самым удачным — многие из гардемарин, мало ранее сталкивавшиеся с парусным делом, фактически боялись самостоятельного похода под парусами. По прибытии в Бизерту «Свободу» переименовали в «Моряк» и вскоре усилиями 3-й роты Морского корпуса подготовили к учебным плаваниям. На баркентине по очереди плавала одна из рот Морского корпуса. Гардемарины и кадеты получали морскую практику, осваивали штурманское, шлюпочное и сигнальное дело. Больше всего огорчала практикантов невозможность выйти в открытое море. С сокращением числа обучавшихся в Морском корпусе стало невозможным и проведение плавательной практики. 27 сентября 1922 г. «Моряк» был разоружен, и в дальнейшем его постигла судьба остальных кораблей эскадры — он пошел на слом.

Чины эскадры неоднократно обращались к командованию с предложениями по использованию кораблей и судов в коммерческих целях, чтобы полученные в результате этого средства помогли обеспечить существование моряков. Так, еще в январе 1921 г. командир транспорта «Рион» капитан 1-го ранга А.П. Длусский предложил командованию передать его судно в аренду команде на контрактной основе для организации коммерческих перевозок. Надворный советник врач С.В. Сакович (бывший помощник начальника Кронштадтской водолазной школы) выступил с предложением по использованию спасательного буксира «Черномор» и созданию на эскадре водолазной партии для выполнения частных работ. Однако французское командование, от которого зависела судьба эскадры, не поддерживало подобные проекты, ссылаясь на закон о монополии Франции в деятельности торгового флота на ее территории. Только в следующем году оно само обратилось к русским морякам за помощью, поскольку внезапно начавшаяся забастовка моряков французского торгового флота привела к тому, что масса пассажиров «застряла» в различных портах. Тогда-то французы и предложили использовать для перевозок посыльное судно «Якут», оставив на нем русскую команду, а также укомплектовать русскими еще один пароход, находившийся в Марселе. Но забастовка быстро закончилась, и необходимость в услугах русских судов и моряков отпала.

Для организации помощи и вообще попечения о русских, рассеянных по Тунису и Алжиру, при эскадре была образована «Комиссия по делам Русских граждан на Севере Африки» под председательством контр-адмирала В.В. Николя. Основной задачей комиссии стала организация новых рабочих мест, а также школ для русских беженцев. Комиссия эта действовала до 1922 г., но ее работа затруднялась из-за ограниченности денежных средств.









Читайте также:

Последнее изменение этой страницы: 2016-03-25; Просмотров: 97;


lektsia.info 2017 год. Все права принадлежат их авторам! Главная