Лекции.ИНФО


ПУТИ МАРКСИСТСКОЙ ФИЛОСОФИИ ЯЗЫКА



 

Глава 1

ДВА НАПРАВЛЕНИЯ ФИЛОСОФСКО-ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

 

<...>В философии языка и в соответствующих методологиче­ских отделах общей лингвистики мы наблюдаем два основных на­правления в разрешении нашей проблемы, т.е. проблемы выделения и ограничения языка как специфического объекта изучения. Это влечет за собою, конечно, коренное различие данных двух направ­лений и по всем остальным вопросам науки о языке.

Первое направление можно назвать индивидуалистическим субъективизмом в науке о языке, второе - абстрактным объекти­визмом'.

Первое направление рассматривает как основу языка (в смысле всех без исключения языковых явлений) индивидуально-творческий акт речи. Индивидуальная психика является источником языка. <...>

Основная точка зрения на язык первого направления сводится, таким образом, к следующим четырем основоположениям:

1) язык есть деятельность, непрерывный творческий процесс созидания <...>, осуществляемый индивидуальными речевыми ак­тами;

2) законы языкового творчества суть индивидуально-психоло­гические законы;

3) творчество языка - осмысленное творчество, аналогичное художественному;

4) язык как готовый продукт <...>, как устойчивая система языка (словарь, грамматика, фонетика) является как бы омерт­вевшим отложением, застывшей лавой языкового творчества, аб­страктно конструируемым лингвистикой в целях практического научения языку как готовому орудию.

Самым значительным представителем первого направления, за­ложившим его основы, был Вильгельм Гумбольдт.

Влияние могучей гумбольдтовской мысли выходит далеко за пределы охарактеризованного нами направления. Можно сказать, что вся послегумбольдтовская лингвистика до наших дней находится под его определяющим влиянием. Вся гумбольдтовская мысль ее целом не укладывается, конечно, в рамки выставленных нами че­тырех основоположений, она шире, сложней и противоречивее, по­этому Гумбольдт и мог сделаться наставником далеко расходящихся друг от друга направлений. Но все же основное ядро Гумбольдтов-ских идей является наиболее сильным и глубоким выражением ос­новных тенденций охарактеризованного нами первого направлении.

В русской лингвистической литературе важнейшим представи­телем первого направления является А.А.Потебня и круг его последователей. <...>

Переходим к характеристике второго направления философско-лингвистической мысли.

Организующий центр всех языковых явлений, делающий их специфическим объектом особой науки о языке, перемещается для второго направления в совершенно иной момент, - в языковую систему как систему фонетических, грамматических и лексических форм языка.

Если для первого направления язык - это вечно текущий поток речевых актов, в котором ничто не остается устойчивым и тождест­венным себе, то для второго направления язык - это та неподвижная радуга, которая высится над потоком.

Каждый индивидуальный творческий акт, каждое высказывание - индивидуально и неповторимо, но в каждом высказывании есть элементы, тождественные с элементами других высказываний дан­ной речевой группы. Именно эти, тождественные и потому нормативные для всех высказываний моменты - фонетические, граммати­ческие, лексические - и обеспечивают единство данного языка и его понимания всеми членами данного коллективах...>

Для второго направления философско-лингвистической мысли в высшей степени характерен своеобразный разрыв между историй и системой языка в ее внеисторическом, синхроническом (для данного момента) разрезе. С точки зрения основоположений второго направления этот дуалистический разрыв совершенно непреодолим.Между логикой, управляющей системою языковых форм в данный момент, и логикой (или, вернее, алогикой) исторического изменения этих форм не может быть ничего общего. Это две разных логики; или, если мы признаем логикой одну из них, то алогикой, т.е. голым нарушением принятой логики, будет другая. < .. >

Основная точка фения второго направления может быть, в общем, сведена к следующим основоположениям:

1) Язык есть устойчивая неизменная система нормативно тождественных языковых форм, преднаходимая индивидуальным сознанием и непререкаемая для него.

2) Законы языка суть специфические лингвистические? законы связи между языковыми знаками внутри данной замкнутой языко­вой системы. Эти законы объективны по отношению ко всякому субъективному сознанию.

3) Специфические языковые связи не имеют ничего общего с идеологическими ценностями (художественными, познавательными и иными). Никакие идеологические мотивы не обосновывают явле­ния языка. Между словом и его значением нет ни естественной и понятной сознанию, ни художественной связи.

4) Индивидуальные акты говорения являются, с точки зрения языка, лишь случайными преломлениями и вариациями или просто искажениями нормативно тождественных форм; но именно эти акты индивидуального говорения объясняют историческую измен­чивость языковых форм, которая как такая, с точки зрения систе­мы языка, иррациональна и бессмысленна. Между системой языка и его историей нет ни связи, ни общности мотивов. Они чужды друг другу.

Исторические пути второго направления прослеживать гораздо труднее.Здесь, на заре нашего времени, не было представителя и основоположника, по масштабу равного В. Гумбольдту. Корни на­правления нужно искать в рационализме XVII и XVIII века. Эти корни уходят в картезианскую почву.<...>

Наиболее ярким выражением абстрактного объективизма в на­стоящее время является так называемая «Женевская школа>-> Ферди­нанда де Соссюра (ныне уже давно умершего). Представит ели этой школы, особенно Шарль Балли (Bally), являются крупнейшими лин­гвистами современности. Ф. де Соссюр придал всем идеям: второго направления поразительную ясность и отчетливость. Его формули­ровки основных понятий лингвистики могут считаться классически­ми. Кроме того, Соссюр безбоязненно доводил свои мысли до конца, придавая исключительную четкость и резкость всем основным ли­ниям абстрактного объективизма.<.. >

 

Глава 2

ЯЗЫК, РЕЧЬ И ВЫСКАЗЫВАНИЕ

 

<...> Начнем с критики второго направления - абстрактного объективизма.

Прежде всего поставим вопрос: в какой степени система языко­вых себетождественных норм, т.е. система языка, как ее понимают представители второго направления, - реальна?

Никто из представителей абстрактного объективизма не припи­сывает, конечно, системе языка материальной, вещной реальности Она, правда, выражена в материальных вещах - знаках, но, как сис­тема нормативно тождественных форм, она реальна лишь в качестве социальной нормы.

Представители второго направления постоянно подчеркивают- и это является одним из их основоположений, - что система языка является внешним для всякого индивидуального сознания объектив­ным фактом, от этого сознания независящим. Но ведь как система себетождественных неизменных норм она является таковой лишь для индивидуального сознания и с точки зрения этого сознания.

В самом деле, если мы отвлечемся от субъективного индивиду­ального сознания, противостоящего языку как системе непререкае­мых для него норм, если мы взглянем па язык действительно обтег-тивно. так сказать, со стороны, или, точнее, стоя над языком. - ■ никакой неподвижной системы себетождественных норм мы не n;v дем. Наоборот, мы окажемся перед непрерывным становлениеv норм языка.

С действительно объективной точки зрения, пытающейся взглянуть на язык совершенно независимо от того, как он является дан­ному языковому индивиду в данный момент, язык представляется непрерывным потоком становления. Для стоящей над языком объективной точки зрения - нет реального момента, в разрезе которого она могла бы построить синхроническую систему языка.

Синхроническая система, таким образом, с объективной точки: зрения, не соответствует ни одному реальному моменту процесс: исторического становления. И действительно, для историка языка стоящего на диахронической точке зрения, синхроническая система не реальна и служит лишь условным масштабом для регистрирова­ния отклонений, совершающихся в каждый реальный момент време­ни. <...>

Большинство представителей абстрактного объективизма скло­нны утверждать непосредственную реальность, непосредственную объективность языка как системы нормативно тождественных форм. У этих представителей второго направления абстрактный объективизм прямо превращается в гипостазирующий абстрактный объективизм. <...>

Но теперь мы должны спросить, действительно ли язык сущест­вует для субъективного сознания говорящего как объективная сис­тема непререкаемых нормативно тождественных форм, правильно ли понял абстрактный объективизм точку зрения субъективного соз­нания говорящего? Или иначе: таков ли действительно modus бытия языка в субъективном речевом сознании?

На этот вопрос мы должны ответить отрицательно. Субъектив­ное сознание говорящего работает с языком вовсе не как с системой нормативно тождественных форм. Такая система является лишь аб­стракцией, полученной с громадным трудом, с определенной позна­вательной и практической установкой. Система языка - продукт рефлексии над языком, совершаемой вовсе не сознанием самого говорящего на данном языке и вовсе не в целях самого непосредст­венного говорения.

В самом деле, ведь установка говорящего совершается в на­правлении к данному конкретному высказыванию, которое он про­износит. Дело идет для него о применении нормативно тождествен­ной формы (допустим пока ее наличность) в данном конкретном контексте. Центр тяжести для него лежит не в тождественности формы, а в том новом и конкретном значении, которое она получает в данном контексте. Для говорящего важна не та сторона формы, которая одна и та же во всех без исключения случаях ее применения, каковы бы эти случаи ни были. Нет, для говорящего важна та сторо­на языковой формы, благодаря которой она может фигурировать в данном конкретном контексте, благодаря которой она становится адекватным знаком в условиях данной конкретной ситуации.

Выразим это так: для говорящего языковая форма важна не как устойчивый и всегда себе равный сигнал, а как всегда изменчивый и гибкий знак. Такова точка зрения говорящего.

Но ведь говорящий должен учитывать и точку зрения слушаю­щего и понимающего. Может быть, именно здесь вступает в силу нормативная тождественность языковой формы?

И это не совсем так. Основная задача понимания отнюдь не сводится к моменту узнания примененной говорящим языковой формы как знакомой, как «той же самой» формы, как мы отчетливо узнаем, например, еще не достаточно привычный сигнал, или как мы узнаем форму мало знакомого языка. Нет, задача понимания в ос­новном сводится не к узнанию примененной формы, а именно к по­ниманию ее в данном конкретном контексте, к пониманию ее значе­ния в данном высказывании, т.е. к пониманию ее новизны, а не к узнанию ее тождественности.

Другими словами, и понимающий, принадлежащий к тому же языковому коллективу, установлен на данную языковую форму не как на неподвижный, себетождественный сигнал, а как на изменчи­вый и гибкий знак.

Процесс понимания ни в коем случае нельзя путать с процессом узнания. Они — глубоко различны. Понимается только знак, узнается же - сигнал. Сигнал - внутренне неподвижная, единичная вещь, ко­торая на самом деле ничего не замещает, ничего не отражает и не преломляет, а просто является техническим средством указания на тот или иной предмет (определенный и неподвижный) или на то или иное действие (также определенное и неподвижное!). Сигнал ни в коем случае не относится к области идеологического, сигнал отно­сится к миру технических вещей, к орудиям производства в широ­ком смысле слова. <.. .>

Пока какая-нибудь языковая форма является только сигналом и как такой сигнал узнается понимающим, она отнюдь не является для него языковой формой. Чистой сигнальности нет даже и в начальных фазах научения языку. И здесь форма ориентирована в контексте, и здесь она является знаком, хотя момент сигнальности и коррелятив­ный ему момент узнания наличны.

Таким образом, конститутивным моментом для языковой фор­мы как для знака является вовсе не ее сигнальная себетождественность, а ее специфическая изменчивость, и для понимания языковой формы конститутивным моментом является не узнание «того же са­мого», а понимание в собственном смысле слова, т.е. ориентация в данном контексте и в данной ситуации, ориентация в становлении, а не «ориентация» в каком-то неподвижном пребывании.

Из всего этого, конечно, не следует, что момента сигнализации и коррелятивного момента узнания нет в языке. Он есть, но он не конститутивен для языка как такого. Он диалектически снят, погло­щен новым качеством знака (т.е. языка как такого). Сигнал - узнание диалектически сняты в родном языке, т.е. именно для языкового сознания члена данного языкового коллектива. В процессе усвоения чужого языка сигнальность и узнание еще, так сказать, ощущаются, еще не преодолены, язык еще не стал до конца языком. Идеал усвое­ния языка - поглощение сигнальности чистой знаковостью, узнания - чистым пониманием.

Языковое сознание говорящего и слушающего - понимающего, таким образом, практически в живой речевой работе имеет дело во­все не с абстрактной системой нормативно-тождественных форм языка, а с языком-речью, в смысле совокупности возможных кон­текстов употребления данной языковой формы. Слово противостоит говорящему на родном языке - не как слово словаря, а как слово разнообразнейших высказываний языкового сочлена А, сочлена В, сочлена С и т.д., и как слово многообразнейших собственных выска­зываний. Нужна особая, специфическая установка, чтобы прийти отсюда к себетождественному слову лексикологической системы данного языка, - к слову словаря. Поэтому-то член языкового кол­лектива нормально никогда не чувствует гнета непререкаемых для него языковых норм. Свое нормативное значение форма языка осу­ществляет лишь в редчайшие моменты конфликта, нехарактерные для речевой жизни (для современного человека - почти исключи­тельно в связи с письменной речью).

К этому нужно прибавить еще одно, в высшей степени сущест­венное соображение. Речевое сознание говорящих, в сущности, с формой языка как такой и с языком как таким вообще не имеет дела.

В самом деле, языковая форма, данная говорящему, как мы только что показали, лишь в контексте определенных высказываний, дана, следовательно, лишь в определенном идеологическом контек­сте. Мы, в действительности, никогда не произносим слова и не слышим слова, а слышим истину или ложь, доброе или злое, важное или неважное, приятное или неприятное и т.д. Слово всегда наполне­но идеологическим или жизненным содержанием и значением. Как такое мы его понимаем и лишь на такое, задевающее нас идеологи­чески или жизненно, слово мы отвечаем.

Критерий правильности применяется нами к высказыванию лишь в ненормальных или специальных случаях (например, при обучении языку). Нормально, критерий языковой правильности по­глощен чисто идеологическим критерием: правильность высказыва­ния поглощается истинностью данного высказывания или его лож­ностью, его поэтичностью или пошлостью и т.п.

Язык в процессе его практического осуществления неотделим от своего идеологического или жизненного наполнения. И здесь нужна совершенно особая, не обусловленная целями говорящего сознания, установка, чтобы абстрактно отделить язык от его идеоло­гического или жизненного наполнения.

Если мы это абстрактное отделение возведем в принцип, если мы субстанциализуем отрешенную от идеологического наполнения языковую форму, как это делают некоторые представители второго направления, то мы снова придем к сигналу, а не к знаку языка-речи.

Разрыв между языком и его идеологическим наполнением — од­на из глубочайших ошибок абстрактного объективизма.

Итак, язык как система нормативно тождественных форм вовсе не является действительным модусом бытия языка для сознаний го­ворящих на нем индивидов. С точки зрения говорящего сознания и его живой практики социального общения нет прямого пути к сис­теме языка абстрактного объективизма.

Чем же в таком случае является эта система?

С самого начала ясно, что система эта получена путем абстрак­ции, что она слагается из элементов, абстрактно выделенных из ре­альных единиц речевого потока - высказываний. Всякая абстракция, чтобы быть правомерной, должна быть оправдана какой-нибудь оп­ределенной, теоретической и практической целью. Абстракция мо­жет быть продуктивной и непродуктивной, может быть продук­тивной для одних целей и заданий и непродуктивной - для других.

Какие же цели лежат в основе лингвистической абстракции, приводящей к синхронической системе языка? С какой точки зрения эта система является продуктивной и нужной?

В основе тех лингвистических методов мышления, которые приводят к созданию языка как системы нормативно тождественных форм, лежит практическая и теоретическая установка на изучение мертвых чужих языков, сохранившихся в письменных памятниках.

Нужно со всею настойчивостью подчеркнуть, что эта филоло­гическая установка в значительной степени определила все лингвис­тическое мышление европейского мира. Над трупами письменных языков сложилось и созрело это мышление; в процессе оживления этих трупов были выработаны почти все основные категории, ос­новные подходы и навыки этого мышления. <...>

Руководимая филологическою потребностью, лингвистика все­гда исходила из законченного монологического высказывания -древнего памятника - как из последней реальности. В работе над таким мертвым монологическим высказыванием или, вернее, рядом таких высказываний, объединенных для нее только общностью язы­ка, — лингвистика вырабатывала свои методы и категории.

Но ведь монологическое высказывание является уже абстракци­ей, правда, так сказать, естественной абстракцией. Всякое монологи­ческое высказывание, в том числе и письменный памятник, является неотрывным элементом речевого общения. Всякое высказывание, и законченное письменное, на что-то отвечает и установлено на какой-

то ответ. Оно - лишь звено в единой цепи речевых выступлений. Всякий памятник продолжает труд предшественников, полемизирует с ними, ждет активного, отвечающего понимания, предвосхищает его и т.п. <...>

В процессе такого сопоставлений и взаимоосвещения в плоско­сти языка изолированных монологических высказываний и слага­лись методы и категории лингвистического мышления.

Мертвый язык, изучаемый лингвистом, конечно, - чужой для него язык. Поэтому система лингвистических категорий менее всего является продуктом познавательной рефлексий языкового сознания говорящего на данном языке. Это не рефлексия над ощущением родного языка, нет, это рефлексия сознания, пробивающегося, про­кладывающего себе дороги в неизведанный мир чужого языка.

Неизбежно пассивное понимание филолога-лингвиста проеци­руется и в самый, изучаемый с точки зрения языка, памятник, как если бы этот последний был сам установлен на такое понимание, как если бы он и писался для филолога.

Результатом этого является в корне ложная теория понимания, лежащая не только в основе методов лингвистической интерпрета­ции текста, но и в основе всей европейской семасиологии. Все уче­ние о значении и теме слова насквозь пронизано ложной идеей пас­сивного понимания, понимания слова, активный ответ на которое заранее и принципиально исключена...>

Итак, мертвый-письменный-чужой язык — вот действительное определение языка лингвистического мышления.

Изолированное-законченное-монологическое высказывание, от­решенное от своего речевого и реального контекста, противостоящее не возможному активному ответу, а пассивному пониманию фило­лога, - вот последняя данность и исходный пункт лингвистического мышления.

Рожденное в процессе исследовательского овладения мертвым чужим языком, лингвистическое мышление служило еще и иной, уже не исследовательской, а преподавательской цели: не разгадывать язык, а научать разгаданному языку. Памятники из эвристических документов превращаются в школьный, классический образец языка.

Это вторая основная задача лингвистики - создать аппарат, не­обходимый для научения разгаданному языку, так сказать, кодифи­цировать его в направлении к целям школьной передачи - наложила свой существенный отпечаток на лингвистическое мышление. Фо­нетика, грамматика, словарь - эти три раздела системы языка, три организующих центра лингвистических категорий - сложились в русле указанных двух задач лингвистики - эвристической и педаго­гической. <...>

Особенности восприятия чужого слова, как они легли в основу абстрактного объективизма, мы постараемся вкратце выразить в следующих положениях. Этим мы резюмируем предшествующее изложение и дополним его в ряде существенных пунктов.

1) Устойчивый себетождественный момент языковых форм превалирует над их изменчивостью.

2) Абстрактное превалирует над конкретным.

3) Абстрактная систематичность - над историчностью.

4) Формы элементов - над формами целого.

5) Субстанциализация изолированного языкового элемента вместо динамики речи.

6) Односмысленность и одноакцентность слова вместо его .живой многосмысленности и многоакцентности.

7) Представление об языке как о готовой вещи, передаваемой от одного поколения к другому.

8) Неумение понять становление языка изнутри. Остановимся вкратце на каждой из этих особенностей мышле­ния чужого слова.

I. Первая особенность не нуждается в пояснении. Мы уже пока­чали, что понимание своего языка направлено не на узнание тожде­ственных элементов речи, а на понимание их нового контекстуаль­ного значения.<...>

II. И второй пункт понятен на основании уже сказанного нами. Законченное монологическое высказывание является в сущности абстракцией. Конкретизация слова возможна лишь путем включения этого слова в реальный исторический контекст его первоначального осуществления. В изолированном монологическом высказывании оборваны как раз все те нити, которые связывали его со всею кон­кретностью исторического становления.

III. Формализм и систематичность являются типической чертою всякого мышления, направленного на готовый, так сказать, остано­вившийся объект.<.. .>

По отношению к живому языку формально систематическое грамматическое мышление неизбежно должно было занять консер­вативно-академическую позицию, т.е. трактовать живой язык так, как если бы он был завершен, готов, и, следовательно, враждебно относиться ко всякого рода языковым новшествам, Формально же систематическое мышление об языке несовместимо с живым исто­рическим пониманием его. С точки зрения системы история всегда представляется лишь рядом случайных нарушений.

IV. Лингвистика, как мы видели, ориентируется на изолирован­ное монологическое высказывание. Изучаются языковые памятники, которым противостоит пассивно понимающее сознание филолога.

V. Языковая форма является лишь абстрактно выделенным мо­ментом динамического целого речевого выступления - высказыва­ния. В кругу определенных лингвистических заданий такая абстрак­ция является, конечно, совершенно правомерной. Однако, на почве абстрактного объективизма языковая форма субстанциализуется, становится как бы реально выделимым элементом, способным на собственное изолированное историческое существование. Это впол­не понятно: ведь система как целое не может исторически разви­ваться. Высказывание как целое не существует для лингвистики. Следовательно, остаются лишь элементы системы, т.е. отдельные языковые формы. Они-то и могут претерпевать историю. <.. >

VI. Смысл слова всецело определяется его контекстом. В сущ­ности, сколько контекстов употребления данного слова, столько его значений. При этом, однако, слово не перестает быть единым, оно. так сказать, не распадается на столько слов, сколько контекстов его употребления. Это единство слова обеспечивается, конечно, не только единством его фонетического состава, но и моментом един­ства, присущего всем его значениям. Как примирить принципиаль­ную многосмысленность слова с его единством? - так можно, грубо и элементарно, формулировать основную проблему значения. Эта проблема может быть разрешена только диалектически. Как же по­ступает абстрактный объективизм? Момент единства слова для него как бы отвердевает и отрывается от принципиальной множественно­сти его значений. Эта множественность воспринимается как окка­зиональные обертоны единого твердого и устойчивого значения. Направление лингвистического внимания прямо противоположно направлению живого понимания говорящих, причастных данному речевому потоку. <...>

Глубочайшею ошибкою абстрактного объективизма является еще следующее: различные контексты употребления какого-нибудь одного слова мыслятся им как бы расположенными в одной плоско­сти. Контексты как бы образуют ряд замкнутых самодовлеющих высказываний, идущих в одном направлении. На самом же деле это далеко не так: контексты употребления одного и того же слова часто противостоят друг другу. Классическим случаем такого противо­стояния контекстов одного и того же слова являются реплики диало­га. Здесь одно и то же слово фигурирует в двух взаимно сталкиваю­щихся контекстах. Конечно, реплики диалога являются лишь наибо­лее ярким и наглядным случаем разнонаправленных контекстов. На самом же деле, всякое реальное высказывание в той или иной степе­ни, в той или иной форме с чем-то соглашается или что-то отрицает. Контексты не стоят рядом друг с другом, как бы не замечая друг друга, но находятся в состоянии напряженного и непрерывного взаимодействия и борьбы. Это изменение ценностного акцента слова в разных контекстах совершенно не учитывается лингвистикой и не находит себе никакого отражения в учении о единстве значения. Этот акцент менее всего поддается субстанциализации, между тем именно многоакцентность слова и делает его живым. Проблема многоакцентности должна быть тесно связана с проблемою множест­венности значений. Только при условии этой связи обе проблемы могут быть разрешены. Но как раз эта связь совершенно неосущест­вима на почве абстрактного объективизма с его основоположениями Ценностный акцент выбрасывается за борт лингвистикой вместе с единичным высказыванием (parole).

VII. Согласно учению абстрактного объективизма, язык как го­товое произведение передается от одного поколения к другому. Ко­нечно, передачу по наследству языка, как вещи, представители вто­рого направления понимают метафорически, но тем не менее в их руках такое уподобление является не только метафорой. Субстан­циализируя систему языка и воспринимая живой язык как мертвый и чужой, абстрактный объективизм делает его чем-то внешним по от­ношению к потоку речевого общения. Поток этот движется вперед, а язык, как мяч, перебрасывается из поколения в поколение. Между тем язык движется вместе с потоком и неотделим от него. Он, собст­венно, не передается, он длится, но длится как непрерывный процесс становления. Индивиды вовсе не получают готового языка, они вступают в этот поток речевого общения, вернее, их сознание только в этом потоке и осуществляется впервые. Лишь в процессе научения чужому языку готовое сознание - готовое, благодаря родному языку, - противостоит готовому же языку, который ему и остается только принять. Родной язык не принимается людьми, - в нем они впервые пробуждаются.

VIII.Абстрактный объективизм, как мы видели, не умеет свя­зать существование языка в абстрактном синхроническом разрезе с его становлением. Как система нормативно тождественных форм язык существует для говорящего сознания; как процесс становления лишь для историка. Этим исключается возможность активного приобщения самого говорящего сознания к процессу исторической становления. Диалектическое сочетание необходимости со свободой и, так сказать, с языковой ответственностью - на этой почве, конеч­но, совершенно невозможно. Здесь господствует чисто механистиче­ское понимание языковой необходимости. Не подлежит, конечно, сомнению, что и эта черта абстрактного объективизма связана с его бессознательной установкой на мертвый и чужой язык.

Остается подвести итоги нашему критическому анализу абст­рактного объективизма. Проблема, поставленная нами в начале пер­вой главы - проблема реальной данности языковых явлений как спе­цифического и единого объекта изучения, им разрешена неправиль­но Язык как система нормативно тождественных форм является аб­стракцией, могущей быть теоретически и практически оправданной лишь с точки зрения расшифровывания чужого мертвого языка и научения ему. Основою для понимания и объяснения языковых фак­тов в их жизни и становлении - эта система быть не может. Наобо­рот, она уводит нас прочь от живой становящейся реальности языка и его социальных функций, хотя сторонники абстрактного объекти­визма и претендуют на социологическое значение их точки зрения. В теоретическую основу абстрактного объективизма легли предпо­сылки рационалистического и механистического мировоззрения, менее всего способные обосновать правильное понимание истории, а ведь язык - чисто исторический феномен.

Следует ли отсюда, что верными являются основоположения первого направления - индивидуалистического субъективизма? Мо­жет быть именно ему удалось нащупать действительную реальность языка-речи?И, может быть, истина лежит посредине, являясь компромиссом между первым и вторым направлением, между тезисами индивидуалистического субъективизма и антитезисами абстрактного объективизма?<.. .>

 

Глава 3

РЕЧЕВОЕ ВЧАИМОДЕЙСТВИЕ

 

Второе направление философско-лингвистической мысли, как мы видели, связано с рационализмом и неоклассицизмом. Первое направление - индивидуалистическийсубъективизм - связано с ро­мантизмом. <...>

Чем же является монологическое высказывание с точки зрения индивидуалистического субъективизма? - Мы видели, что оно явля­ется чистым индивидуальным актом, выражением индивидуального сознания, его намерений, интенций, творческих импульсов, вкусов и т.п. Категория выражения - это та высшая и общая категория, под которую подводится языковой акт - высказывание.

Но что же такое выражение?

Наиболее простое и грубое определение его таково: нечто, так или иначе сложившееся и определившееся в психике индивида, объ­ективируется во-вне для других с помощью каких-либо внешних знаков.

В выражении, таким образом, два члена: выражаемое (внутрен­нее) и его внешняя объективация для других (или, может быть, и для себя самого). Теория выражения, какие бы тонкие и сложные формы она ни принимала, неизбежно предполагает эти два члена: все собы­тие выражения разыгрывается между ними. Следовательно, всякая теория выражения неизбежно предполагает, что выражаемое может как-то сложиться и существовать помимо выражения, что оно суще­ствует в одной форме и затем переходит в другую форму. Ведь если бы это было не так, если бы выражаемое с самого начала существо­вало в форме выражения и между ними был количественный пере­ход (в смысле уяснения, дифференциации и т.п.), то вся теория вы­ражения пала бы. Теория выражения неизбежно предполагает неко­торый дуализм между внутренним и внешним и известный примат внутреннего, ибо всякий акт объективации (выражения) идет изнут­ри во-вне. Источники его - внутри. Недаром теория индивидуали­стического субъективизма и все вообще теории выражения произра­стали только на идеалистической и спиритуалистической почве. Все существенное внутри, - а внешнее может стать существенным, лишь став сосудом внутреннего, выражением духа.

Правда, внутреннее, становясь внешним, выражая себя во-вне, видоизменяется. Ведь оно принуждено овладеть внешним материа­лом, обладающим своей законностью, чуждой внутреннему. В про­цессе этого овладения материалом, преодоления его, превращения его в послушный medium выражения, - само переживаемое и выра­жаемое видоизменяется и принуждено идти на известный компро­мисс. Поэтому-то на почве идеализма, на которой сложились все теории выражения, могло иметь место и радикальное отрицание вы­ражения как искажения чистоты внутреннего. Во всяком случае, все творческие и организующие выражение силы - внутри. Все внешнее - лишь пассивный материал внутреннего оформления. В основном выражение строится внутри и лишь переходит во-вне. Отсюда сле­дует, что и понимание, толкование и объяснение идеологического явления должно быть направлено во-внутрь, оно должно идти по сравнению с выражением в обратном направлении: исходя из внеш­ней объективации, объяснение должно проникнуть к его внутренним организующим корням. Так понимает выражение индивидуалисти­ческий субъективизм.

Теория выражения, лежащая в основе первого направления философско-лингвистической мысли, в корне неверна.

Переживание - выражаемое и его внешняя объективация — соз­даны, как мы знаем, из одного и того же материала. Ведь нет пере­живания вне знакового воплощения. С самого начала, следователь­но, не может быть и речи о принципиальном качественном отличии внутреннего и внешнего. Но более того, организующий и форми­рующий центр находится не внутри (т.е. не в материале внутренних знаков), а во-вне. Не переживание организует выражение, а наобо­рот, выражение организует переживание, впервые дает ему форму и определенность направления.

В самом деле, какой бы момент выражения-высказывания мы ни взяли, он определяется реальными условиями данного высказы­вания, прежде всего ближайшей социальной ситуацией.

Ведь высказывание строится между двумя социально организо­ванными людьми, и если реального собеседника нет, то он предпо­лагается в лице, так сказать, нормального представителя той соци­альной группы, к которой принадлежит говорящий. Слово ориенти­ровано на собеседника, ориентировано на то, кто этот собеседник: человек той же социальной группы или нет, выше или ниже стоящий (иерархический ранг собеседника), связанный или не связанный с говорящим какими-либо более тесными социальными узами (отец, брат, муж и т.п.). Абстрактного собеседника, так сказать, человека в себе, не может быть; с ним действительно у нас не было бы общего языка ни в буквальном, ни в переносном смысле. Если мы и претен­дуем иногда переживать и высказывать urbi et orbi, то на самом" деле, конечно, и город и мир мы видим сквозь призму объемлющей нас конкретной социальной среды. В большинстве случаев мы предпо­лагаем при этом некоторый типический и стабилизованный социаль­ный кругозор, на который ориентировано идеологическое творчество той социальной группы и того времени, к которым мы принадлежим, так сказать, на современника нашей литературы, нашей науки, на­шей морали, нашего права.

Внутренний мир и мышление каждого человека имеет свою стабилизованную социальную аудиторию, в атмосфере которой строятся его внутренние доводы, внутренние мотивы, оценки и пр. Чем культурнее данный человек, тем более данная аудитория при­ближается к нормальной аудитории идеологического творчества, но, по всяком случае, за пределы границ определенного класса и опре­деленной эпохи идеальный собеседник выйти не может.

Значение ориентации слова на собеседника - чрезвычайно ве­лико. В сущности слово является двусторонним актом. Оно в рав­ной степени определяется как тем, чье оно, так и тем, для кого оно. Оно является как слово именно продуктом взаимоотношений гово­рящего со слушающим. Всякое слово выражает «одного» в отноше­нии к «другому». В слове я оформляю себя с точки зрения другого, в конечном счете, себя с точки зрения своего коллектива. Словом мост, перекинут









Читайте также:

Последнее изменение этой страницы: 2016-03-22; Просмотров: 82;


lektsia.info 2017 год. Все права принадлежат их авторам! Главная